Джаспер Ффорде 
Полный вперед назад, или Оттенки серого

Оттенки серого – 1

: Ronja_Rovardotter; OCR: golma1; ReadCheck: Ronja_Rovardotter http://lib.rus.ec
«Полный вперед назад, или Оттенки серого»: Эксмо, Домино; Москва, СПб; 2012
ISBN 978-5-699-56384-5
Аннотация

Это Англия, но не та, которую все мы знаем. Она успешно скачет назад по времени и с каждым таким скачком все больше цветет и благоухает. Цветет, потому что у власти здесь цветократия, а благоухает, потому что многие английские города превратились в болота.
Эдди Бурый, законопослушный член общества, без пяти минут наследник богатой веревочной империи своего будущего тестя — в общем, человек, пригретый благосклонной фортуной, неожиданно для себя влюбляется в девушку из простых, Джейн Серую. Тогда-то ему и открывается вся страшная правда жизни, и то, что еще недавно представлялось в радужном свете, обернулось в оттенки серого.
Впервые на русском языке.

Джаспер Ффорде
Полный вперед назад, или Оттенки серого

Табите в качестве первого приветствия на пути к обретению бесспорно увлекательного и часто недооцениваемого опыта, которое мы называем существованием

Ни света, ни цвета как таковых в окружающей нас природе не существует. Это простое движение материи. &lt;…&gt; Когда свет проникает вам в глаза и падает на сетчатку, это движение материи. Воздействие на ваши нервы и ваш мозг — это также простое движение материи. &lt;…&gt; При восприятии мозг испытывает ощущения, которые, собственно говоря, являются лишь свойствами мозга.
Альфред Норт Уайтхед

Утро в Гранате

2.4.16.55.021: Во время внутриколлективной поездки мужчины должны быть одеты согласно дресскоду № 6. Наличие головных уборов приветствуется, но необязательно.

Началось все с того, что отец не захотел смотреть последнего кролика, а закончилось тем, что меня вот-вот съест хищное растение. Для себя я хотел другого — жениться на девушке из семейства Марена и порулить их веревочной империей. Но то было четыре дня назад, до того, как я встретил Джейн, вернул пропавшего Караваджо и исследовал Верхний Шафран. И вместо наслаждения преимуществами цветового продвижения я погрузился в чавкающую трясину дерева ятевео. До чего обидно.
Но не все так плохо, и вот почему. Первое: я, к счастью, приземлился вниз головой, а значит, буду поглощен всего за минуту. Это намного — намного — лучше, чем если тебя засасывают, все еще живого, в течение недель. Второе и самое важное: мне не придется умирать в неведении. Я открыл нечто такое, что не заменят никакие награды и отличия: правду. Не всю правду, но немалую часть ее. Поэтому чертовски обидно, что все так сложилось. Я ничего не могу сделать с этой правдой. Правда эта слишком велика, слишком ужасна, чтобы оставаться скрытой от людей. Но я хотя бы обладал ею целый час и понял, в чем ее смысл.
Вообще-то меня послали не за этим. Я был отправлен к Внешним пределам, чтобы провести перепись стульев и научиться смирению. Но правда неумолимо нашла меня, как и полагается большой правде, — как находит мозг потерявшаяся мысль. Еще я нашел Джейн, или она меня — неважно. Мы нашли друг друга. И хотя она была серой, а я красным, мы оба жаждали справедливости, которой не давала цветовая политика. Я полюбил ее, больше того — начал думать, что и она меня любит. В конце концов, она сказала «прости» перед тем, как толкнуть меня, после чего я упал на голую землю прямо под кроной ятевео. Значит, что-то она ко мне чувствует.
Итак, четыре дня назад я шел по Гранату, транспортному узлу Западного Красного сектора. Мы с отцом прибыли в город за день до того и остановились в «Зеленом драконе». Прослушав утреннее песнопение, мы сели позавтракать, слегка раздосадованные, но не удивленные тем, что ранние пташки из числа серых уже уничтожили весь бекон, оставив нам лишь соблазнительный запах. До поезда оставалось несколько часов, и мы решили пройтись по городу.
— Не посмотреть ли последнего кролика? — предложил я. — Говорят, это главная достопримечательность.
Но уникальный кролик не слишком заинтересовал отца — по его словам, до поезда нам надо было посмотреть плохо нарисованную карту, Мемориал Оза, цветной сад и уж потом — кролика. Кроме того, в музее Граната хранится лучшее в Коллективе собрание бутылок из-под «Вимто», а по понедельникам и вторникам там даже показывают граммофон!
— Сорок второй клип на песню «Something Got Me Started», — сказал он, словно что-то, хоть отдаленно связанное с красным, могло переубедить меня. Но я не собирался сдаваться так легко.
— Кролик уже совсем старый, — настаивал я, вспоминая инструкции по безопасности из буклета «Правильное общение с кроликом», — а гладить его уже необязательно.
— Дело не в этом, — пожал плечами отец, — дело в ушах. Я вполне могу обойтись, — заключил он безапелляционно, — и прекрасно обойдусь без кролика.
Это было правдой. Я тоже вполне мог обойтись без кролика. Но я обещал своему лучшему другу Фентону и еще пяти приятелям, что я запишу для них таксономический номер одинокого кролика и они смогут занести его в свои книги наблюдения за животными как «опосредованно виденного». Я даже взял с них за это по четверти доллара — деньги пошли на лакричные конфеты для Констанс и на синтетические красные шнурки для меня.
Мы с отцом препирались еще какое-то время, и в конце концов он согласился обойти все городские достопримечательности — по кругу, чтобы не сильно изнашивать ботинки. Кролик стоял в списке последним, за цветным садом.
Согласившись, по крайней мере, включить кролика в наш маршрут, папа вернулся к своим тостам, чаю и газете «Спектр». Я же принялся лениво оглядывать убогую столовую в поисках источника вдохновения, так как собирался писать открытку. «Зеленый дракон» построили еще до Явления. Как и многие постройки в Коллективе, он видел массу разнообразных событий, и каждое оставляло на нем свой след. Краска на стенах порядком облупилась, лепнина рассохлась и стала рассыпаться, клеенка на столах протерлась до основы, а ножи были согнуты, поломаны или утащены. Однако запах горячих тостов, кофе и бекона, приветливая обслуга и шумная болтовня приезжих, завязывавших мимолетные знакомства, придавали заведению особый шарм, так что с ним не могло сравниться ни одно приличное кафе у нас в Нефрите. Я обратил внимание, что в общем пространстве любой мог занять какое угодно место, но посетители бессознательно рассаживались по цветам. Одному фиолетовому предоставили целый стол в его распоряжение, а у дверей жались несколько серых в ожидании свободного стола, хотя рядом с фиолетовым были свободные места.
Мы сели рядом с парочкой зеленых — пожилыми мужем и женой. Они были достаточно богаты, чтобы позволить себе искусственно выкрашенную зеленую одежду, видную для всех, — этакая гордая, безвкусная и дорогостоящая демонстрация привязанности к своему цвету. Эти двое явно продали свою квоту на детей ради таких одеяний. Наша с отцом одежда была общепринятой раскраски, видной лишь другим красным. Сидящие напротив зеленые видели только красные кружки, отличающие нас от серых, — впрочем, эта пара встретила нас с не меньшим пренебрежением. Говорят, красный и зеленый цвета взаимно дополняют друг друга; но нас с зелеными объединяет только неприязнь к желтым.
— Эй ты. — Зеленая бесцеремонно показала на меня ложкой. — Передай мне джем.
Я послушно исполнил приказание. Ее начальственный тон был вполне объясним: мы стоим тремя ступенями ниже зеленых на хроматической шкале и обязаны им подчиняться. Но, несмотря на это, мы первенствуем в старинной цветовой схеме «красный — желтый — синий». Красные неизменно входят в состав сельских советов, что не разрешено зеленым из-за их неполноценного статуса: зеленый — смесь желтого с синим, не более того. Это дико их бесит. Вот скромным оранжевым — тем все равно, они принимают свою судьбу добродушно, даже с юмором. А зеленые так и не могут отделаться от чувства, что к ним относятся несерьезно. Все очень просто: ведь их цвет — это цвет растительности, и они полагают, что их роль в Коллективе должна соответствовать доле зеленого цвета в природе. Только синие могли бы соперничать с ними в количественном плане, так как за ними — небо, но чистое небо видишь не всегда, и если оно покрыто тучами, понимаешь, до чего безосновательны претензии синих.
Но зеленая дама отдала мне приказание не только из-за моего цвета — под моим красным кружком виднелся значок «Ищу смирения». После стычки с сыном верховного префекта мне велели носить его в течение недели. Возможно, зеленая не пожелала заметить другой мой значок — «1000 баллов», очень престижный. А может, ей просто захотелось джема.
Я взял джем в буфете, с почтительным кивком подал его зеленой и вернулся к своей открытке. На ней был изображен старый каменный мост в Гранате; легкая синева неба стоила лишних пяти цент-баллов. За десять цент-баллов я получил бы открытку с зеленой травой, но моя будущая невеста Констанс Марена, которой и предназначалась открытка, называла пестроту вульгарной. Ее родичи — старая цветовая аристократия — придерживались вчерашних взглядов на цвет, везде предпочитая приглушенные тона, хотя и могли выкрасить свой дом в самые яркие оттенки. Впрочем, для них много что было вульгарным, в том числе и род Бурых — выскочки, nouveau couleur, с их точки зрения. Поэтому я был лишь «будущим женихом». Отец договорился об этом «полуобещании», то есть Констанс имела на меня преимущественное право. Я едва не получил такого же права — все сорвалось в последний момент. Но так или иначе, сделка была выгодной — хотя мое семейство отделяло от серых всего три поколения, меня считали в достаточной мере старокрасным. А потому к нашей полупомолвке не следовало относиться несерьезно.
— Пишешь Рыбьей Морде? — с улыбкой спросил отец. — Вряд ли она забыла тебя так скоро.
— Да, — согласился я. — Но все же, несмотря на имя, верностью она не отличается.
— A-а. Роджер Каштан уже вьется вокруг нее?
— Как муха вокруг тарелки с медом. Не называй ее Рыбьей Мордой, пожалуйста.
— Масла, — велела зеленая, — и пошевеливайся на этот раз.
Мы закончили завтракать, наскоро упаковали вещи и спустились к стойке. Отец стал объяснять носильщику, что наши чемоданы нужно отнести на вокзал.
— Чудесный день, — заметил, пока мы оплачивали счет, мужчина за стойкой — худощавый, с прекрасно вылепленным носом и одним ухом.
Потеря уха была обычным делом — они отрывались с пугающей легкостью. Необычным было то, что этот человек не позаботился вернуть ухо на место, хотя что тут сложного? Еще любопытная деталь: он носил свой синий кружок высоко на лацкане пиджака — этот негласный, но широко распространенный условный знак намекал, что за особую плату его носитель улаживал разные вопросы. И действительно, накануне вечером нам на обед подали раков, а он не отметил это в рационной книге. Это стоило нам половины балла, завернутого в салфетку и незаметно переданного по назначению.
— Каждый день чудесен, — приветливо откликнулся отец.
— Точно, — весело подтвердил тот.
Мы обменялись дежурными фразами: насчет отеля, что он чист и умеренно комфортен, и насчет нас, что мы не роняем репутации заведения, умеем вести себя за столом и не горланим в общественных местах. После этого служащий отеля спросил:
— Далеко собрались?
— В Восточный Кармин.
Поведение синего внезапно изменилось: он странно поглядел на нас, вернул наши книжки с баллами, пожелал приятного и спокойного времяпровождения — и тут же повернулся к другому клиенту. Мы вручили чаевые носильщику, еще раз проверили время отхода поезда и направились к первому из пунктов нашего маршрута.
— Гм, — хмыкнул отец, глядя на плохо нарисованную карту, после того, как мы отдали десять цент-баллов и очутились внутри ветхого, но чистенького домика. — Ничего не понимаю.
Плохо нарисованная карта, возможно, не волновала воображение, но полностью оправдывала свое наименование.
— Может, потому, что она пережила Дефактирование? — предположил я.
Карта была не только загадочной, но и невероятно редкой. Кроме геохроматической карты Прежнего мира в настольной игре фирмы «Паркер» то была единственная карта, составленная до Явления. Однако древность экспоната не делала его интересным. Мы какое-то время пялились на выцветшую бумагу, надеясь, что наше понимание, пусть и неправильное, перейдет на более высокий уровень. И потом, жалко было заплаченных денег.
— Чем дольше и пристальнее мы на нее глядим, тем больше получаем за ту же плату, — объяснил отец.
Я захотел было спросить у него, сколько нужно смотреть, чтобы нам еще остались должны, но не стал. Наконец он убрал свой путеводитель, и мы снова оказались под теплыми лучами солнца, чувствуя, что нас попросту обобрали на десять цент-баллов. Однако мы написали благодарственный отзыв: экспонат оказался посредственным, но музейщики-то были ни при чем.
— Папа…
— Да?
— Почему тот человек в отеле так странно повел себя, услышав про Восточный Кармин?
— Жизнь во Внешних пределах, как считают, отличается асоциальной динамикой, — ответил он, немного подумав, — и некоторые полагают, что обилие событий может породить прогрессистские настроения, а это поставит под угрозу Стабильность.
То была дипломатичная, но очень мудрая и провидческая реплика. Я не раз возвращался к ней мыслями в последующие дни.
— Хорошо, но что думаешь ты? — настаивал я.
Отец улыбнулся:
— Я думаю, что нам надо осмотреть Мемориал Оза. Даже если он уныл, как магнолия, то все равно это в тысячу раз занятней плохо нарисованной карты.
Мы зашагали к музею по шумным улицам Граната, с их теснотой, суетой и нечистотой, изнемогая от жары. Вокруг было множество людей, готовых удовлетворить ваши каждодневные нужды: сутенеры, продавцы воды и пирожков, рассказчики историй, умельцы, определяющие вес на глазок. В лавках по обе стороны улицы шла коммерция посерьезнее: их занимали сапожники, портные, продавцы всякой утвари, вычислители, готовые мигом что-нибудь умножить или разделить. Можно было зайти к модератору или крючкотвору и тут же получить консультацию, что означает то или иное правило и как его обойти. В одной лавке продавали исключительно парящие предметы, а другая специализировалась на посткодовой генеалогии. По пути нам попадалось необычно много желтых — возможно, они следили за нелегальным цветовым обменом, торговлей семенами и ношением колющих и режущих предметов.
Гранат, хоть и назывался региональным транспортным узлом, был расположен на задворках цивилизованного мира. Далее к востоку лежали только Красные Горы и редкие поселения-аванпосты вроде Восточного Кармина. На необитаемых диких землях водились мегазвери, встречались заброшенные городки неопределенного цвета и, вероятно, орудовали туземные банды. Все это возбуждало и тревожило одновременно. Двумя неделями раньше я вообще не знал о существовании Восточного Кармина и уж точно не думал, что меня пошлют туда на месяц подвергаться корректировке смирением. Мои друзья были в ужасе, возмущенные — кто слегка, а кто и посильнее — таким обращением со мной. Они обещали, что когда возьмутся за карандаш, то непременно составят воззвание к властям.
— Границы — это место для слабовольных, слабочелюстных и слабоцветных, — заметил Флойд Розоватый, к которому, по правде говоря, все эти три определения подходили идеально.
— Будь осторожен, там полно лузеров, нарушителей, онанистов и сексуально озабоченных, — добавил Тарквин.
Судя по его происхождению, он тоже чувствовал бы себя там как дома.
Потом они сообщили, что это безумие — хоть на секунду высовываться за ограду города и что во Внешних пределах я за неделю опущусь — буду сутулиться, есть руками и отпущу волосы до плеч. Я уже подумывал откупиться от наказания, заняв денег у моей дважды вдовой тетушки Берил, но Констанс полагала иначе.
— Что тебе нужно там делать? — спросила она, когда я назвал цель моей поездки в Восточный Кармин.
— Участвовать в переписи стульев, моя куколка, — объяснил я. — Главная контора опасается, что количество стульев упадет ниже значения одной целой восьми десятых на человека.
— Какой ужас. А оттоманка считается стулом или все же очень толстой подушкой?
Она хотела сказать этим, что поездка будет с моей стороны решительным и мужественным поступком, и я поменял свое намерение. Поскольку я собирался войти в семью Марена и, возможно, в будущем стать префектом, далекое путешествие и участие в переписи помогли бы мне расширить взгляд на мир. Месячное пребывание во Внешних пределах было с этой точки зрения отличным вариантом.
Мемориал Оза превосходил плохо нарисованную карту хотя бы тем, что был трехмерным. То было бронзовое изваяние футов в шесть высотой и четыре шириной, изображавшее причудливых животных. Судя по музейному буклету, в ходе Дефактирования его распилили на части и бросили в реку, так что из пяти зверюшек теперь было только две: свинья в одежде и с кнутом — она сохранилась получше, — а также пузатый медведь в галстуке. От третьей и четвертой фигур не осталось почти ничего, а от пятой — только нижние части лап, похожие на когти: ни у кого из современных животных такой не было.
— Глаза слишком велики для свиньи и похожи на человеческие, — изрек отец, подходя ближе. — А медведей в галстуках я и вовсе никогда не видел.
— Чрезмерный антропоморфизм, — сообщил я более-менее установленный факт.
У Прежних имелось много необъяснимых обычаев, и в первую очередь — смешивание действительности с вымыслом: ты никогда не знал наверняка, где кончается одно и начинается другое. Известно было, что изваяние отлито в честь Оза, но надпись на постаменте сильно пострадала, и скульптуру никак не могли связать с прочими дошедшими до нас упоминаниями об Озе. «Проблема Оза» служила предметом долгих споров внутри дискуссионных клубов, результаты которых выливались в научные статьи на страницах «Спектра». И хотя удалось обнаружить останки железных людей, хотя Изумрудный город оставался важным административно-культурным центром, нигде в Коллективе не нашли следов дорог из желтого кирпича, будь то натуральный или синтетический желтый цвет, а зоологи давно доказали, что обезьяны не могут летать. Все, что связано с Озом, признали вымыслом и даже буйством фантазии — но памятник-то стоял! Загадка.
После этого мы лениво прошлись по музею, посмотрели на бутылки из-под «Вимто», на сохранившийся «форд-фиесту» с его намеренно архаичным — до бесстыдства — дизайном и на пейзаж Тернера, не из лучших, как счел отец. Затем мы спустились этажом ниже и застыли в восхищении перед диорамой, изображавшей типичный лагерь бандитов — представителей вида homo feralensis. Все выглядело пугающе правдоподобно и дышало диким, разнузданным восторгом — основой для композиции послужила эпохальная работа Альфреда Пибоди «Семь минут среди бандитов». Вместе с нами истуканов разглядывали несколько школьников — вероятно, сейчас они проходили низшие человеческие расы по программе изучения исторических альтернатив.
— А правда, что они едят своих младенцев? — спросил один, с ужасом и восхищением уставившись на сцену.
— Абсолютная правда, — подтвердил учитель, пожилой синий, видимо знавший материал нетвердо. — И вы станете такими, если не будете слушаться родителей, выполнять правила и доедать овощи.
У меня самого имелись сомнения насчет кое-каких нелепых обычаев, якобы свойственных бандитам. Но я не стал их высказывать. Исторические альтернативы обычно изучались на примере диких племен.
Фонограф, как оказалось, не только не заводят, но и вообще не демонстрируют. Нам объяснили, что и аппарат, и диск «выведены из строя» при помощи большого молотка. Это было не преступным деянием, а неизбежным следствием проверки на соответствие скачкам назад — какой-то болван не занес экспонат в ежегодный список предметов, сохраняемых в порядке исключения. Музейщики расстроились — теперь в Коллективе остался только один пригодный для демонстраций фонограф, в Музее прошлых событий города Кобальта.
— Но есть и плюсы, — заметил музейный сотрудник, красный с очень густыми бровями. — Я могу похвастаться, что был последним в мире человеком, кто слушал «Simply Red».
Оставив подробный отзыв, мы направились в сторону муниципальных садов, остановившись на минуту перед древним граффити на торце кирпичного дома. Надпись призывала давно исчезнувших покупателей: «Пейте овалтин — он дает здоровье и энергию». Под ней двое детей странного вида — но, видимо, вполне счастливых — склонились над кружкой, тараща глаза размером с футбольный мяч на окружающий мир. В этих глазах читались удовольствие и бесконечная жажда овалтина. Изображение выцвело, но красный цвет детских губ и надписи все еще ясно различались. Граффити, сделанные до Явления, были редкостью, и от изображений Прежних на них обычно бросало в дрожь. Из-за глаз. Ненормально расширенные, темные, пустые зрачки — казалось, будто в головах у этих людей тоже пустота, — делали их обладателей ненатурально, притворно радостными. Постояв около дома, мы пошли дальше.
Цветные парки всегда числились среди главных достопримечательностей, и гранатский нас не разочаровал: тенистый уголок, полный причудливо подстриженных растений, фонтанов, пергол, гравийных дорожек, статуй и цветочных клумб. Мы нашли и эстраду, и лоток мороженщика, хотя никто не играл музыки и не продавал мороженого. Гранатский парк отличался тем, что цвет подавался прямо от сети и был поэтому особенно ярким. Главная лужайка позади живописного, увитого плющом Родена поразила нас своей синтетической зеленью — прежде всего по сравнению с парком в Нефрите. Здесь все было устроено для красных с их особенностями зрения, а у нас в городе, наоборот, для зеленых: трава очень слабой окраски, тогда как все красное сделано слишком ярким. В Гранате достигли цветового баланса, близкого к идеальному. Мы стояли и наслаждались изысканной симфонией цвета.
— Отдам свою левую руку, лишь бы переехать в Красный сектор, — пробормотал отец, весь во власти сильного переживания.
— Ты уже обещал ее отдать, — напомнил я, — если старик Маджента уйдет пораньше.
— Разве?
— Да. Прошлой осенью, после случая с ринозавром.
— Вот ведь старый пень, — грустно покачал головой отец. — Как и многие пурпурные, старик Маджента, наш префект, с трудом мог разглядеть себя в зеркале. — Как ты думаешь, трава и вправду такого цвета? — помолчав, спросил он.
Я пожал плечами. Что тут скажешь? Максимум, что это цвет травы в представлении Национальной службы цвета. Спроси у зеленого про цвет травы, а он в ответ спросит тебя про цвет красного яблока. Но вот любопытная деталь: трава не была единообразно зеленой. Участок размером с теннисный корт на дальнем конце лужайки приобрел неприятный зелено-голубой оттенок и расползался, точно пятно воды. Стоящее рядом дерево и трава на нескольких клумбах также переменили расцветку и теперь, пожалуй, не соответствовали стандартной ботанической шкале цветов. Заинтригованные, мы вскоре заметили, что неподалеку от аномалии кто-то глядит в смотровой люк, и поспешили туда. Это оказался не инженер из Национальной службы цвета, как мы подумали, а смотритель Красного парка. Посмотрев на наши кружки, он тепло поприветствовал нас.
— Что, проблемы? — спросил отец.
— И еще какие, — устало ответил смотритель. — Снова нет доступа к сети. Совет обещал поменять трубки, но стоит им заполучить деньги, как все тратится на системы раннего оповещения, громоотводы и тому подобную хрень.
Говорил он достаточно свободно, как красный с красными. Охваченные любопытством, мы заглянули в смотровой люк, где синие, желтые и красные трубки вели к тщательно откалиброванному смесителю. Внутри его формировались оттенки, необходимые для окраски травы, кустарников и цветов, которые затем расходились по капиллярной сети, пронизывавшей все пространство под парком. Цветные сады имели сложное устройство — нужно было учитывать осмотические коэффициенты различных растений и одновременно удельный вес красителей. А еще коэффициент испарения в зависимости от давления и сезонные вариации цветов. Колористы не зря получали свои деньги и бонусы.
Даже не глядя на счетчики расхода жидкости, я понял, что случилось, отчего лужайка стала голубоватой, чистотел — серым, а маки — фиолетово-пурпурными. Дело было в локальной нехватке желтого. Его счетчик и вправду показывал ноль. Но если смотреть в люк, желтого имелось в изобилии. Значит, жидкость от парковой подстанции подавалась исправно.
— Кажется, я знаю, в чем дело, — тихо сказал я, отдавая себе отчет, что порча имущества Национальной службы цвета карается пятисотбалльным штрафом.
Смотритель перевел взгляд на меня, потом на отца, потом опять на меня, закусил губу и почесал подбородок, после чего, оглянувшись, зашептал:
— А можно это быстро починить? У нас в три часа тут свадьба. Одни серые, правда, но все же.
Я посмотрел на отца — тот утвердительно кивнул — и указал на трубы.
— Счетчик желтого заело, и на лужайку поступает только голубой компонент цвета. Я ни в коем случае не собираюсь нарушать никаких правил, — тем самым я заранее снимал с себя ответственность, если все обернется плохо, — но думаю, что удар каблуком ботинка может поправить дело.
Смотритель оглянулся, снял ботинок и сделал, как я сказал. Почти сразу же раздалось бульканье.
— Да поразит меня желтуха, — объявил он. — Неужели все так просто?
Он выдал мне полбалла, поблагодарил нас и пошел укладывать новую траву для восстановления цветового баланса.
— Откуда ты знаешь, что нужно делать? — спросил меня отец, когда смотритель удалился на безопасное расстояние.
— Да так, слышал однажды.
Несколько лет назад у нас пробило трубу с маджентой. Зрелище удивительное и пугающее — бурный поток пурпурной жидкости, устремляющийся по главной улице. Специалисты Национальной службы цвета прибыли тут же, и я вызвался помочь — просто хотелось посмотреть на все это. Цветчики обменивались непонятными техническими терминами, но кое-что я все же понял. Все мечтают работать в НСЦ, но мало кому это светит: глаза, отзывы о вас, запас баллов и запас подхалимства — все должно быть на высшем уровне. Лишь одного из тысячи допускают до вступительных экзаменов.
Мы слонялись по саду до упора, погружаясь в успокаивающий мир синтетических цветов. Поразительно, но там были гортензии обеих расцветок и азалии, аккуратно выкрашенные от руки, кажется, без соблюдения официальной пропорции базовых цветов. Редкая роскошь — видимо, дар от богатой сиреневой. Чисто-желтого было немного: скорее всего, реверанс в сторону желтых, обитавших в городе. Они любили цветы только природной окраски, устраивая скандалы по поводу синтетики, так что им старались не давать повода. Когда на обратном пути мы вновь прошли мимо лужайки, на поврежденном участке уже восстанавливался ярко-зеленый цвет: 102–100–64. Ко времени свадьбы все следы аварии должны были исчезнуть.
Из сада мы зашагали на главную площадь. По дороге нам попался прыгун, завернутый в грубую холстину, — виднелась лишь протянутая рука. Я положил в нее только что добытые полбалла, и тот благодарно кивнул. Отец посмотрел на часы.
— Кажется, — произнес он без особого энтузиазма, — нам пора на свидание с кроликом.

Краски и пурпурный

2.6.19.03.951: Гражданин определяется как пурпурный, если его доступные восприятию параметры красного и синего: а) превосходят 35 пунктов по отдельности либо б) отличаются друг от друга не более чем на 220 пунктов. Во всех остальных случаях гражданин определяется по более сильному из этих двух цветов. Переход в другой цвет при вступлении в брак происходит по общим правилам.

Дорога к кролику, которого мы так и не увидели, пролегала мимо городского магазина красок: мы не учли этого, планируя наш маршрут. Знай я, что у НСЦ здесь есть своя торговая точка, я бы непременно предложил отцу прогуляться мимо этого места раз пять, не меньше. И медленным шагом. Витрины были декорированы в нежных оливковых и лимонных тонах, а над ними висела вывеска: «Национальная служба цвета» — ярко-голубая: таким, мне кажется, бывает иногда небо. Внутри виднелись ряды соблазнительных баночек с красками и небольшие тюбики подкрашивателей для растений — ими пользовались те, кто не мог позволить себе подключиться к сети. А еще — жестянки с красителями для тканей, ведь некоторые модники любили подчеркивать свой цвет. И ампулы с пищевыми красителями — видимо, это как-то оживляло скучные официальные обеды.
Я неторопливо прошел мимо магазина: таращиться на все это великолепие считалось недостойным, низкоцветным, а входить внутрь просто так, не по делу — чуть ли не преступлением. Кое-какие из цветов в витрине я признал, например тот оттенок желтого, что присущ нарциссам, лимонам, бананам и дроку. Но были и другие, никогда мной не виданные, — дикие, буйные синие краски; бесстыдный бледно-желтый, пригодный уж не знаю для чего; капризно-лиловый, от которого внутри так и екнуло. На банках я прочел много знакомых названий — умбра, фисташковый, гордини, темно-лососевый, сиреневый, кубовый, бирюзовый, аквамариновый. И много названий, которых я в жизни не слышал, — кукурузных рылец, дома пастора, ягуар, старой струны, бисквитный желтый, синей стали. Загляденье, да и только. У двери я еще больше замедлил шаг — интерьер не уступал витринам: сметливые и разговорчивые продавцы помогали префектам из далеких городов, желавшим выделиться на фоне соседей. Нашим префектам следовало бы завернуть в такой магазин, чтобы купить по сходной цене изумрудную краску, с недавних пор сверкавшую на ратуше. И господину Марене тоже. Семейство Марена могло позволить себе собственные цвета — немыслимые, к восторгу толпы, сочетания этрусской охры и клейновского синего; они дразнили воображение тех, кто приглашался на ежегодный панхроматический прием в саду.
И вот мы прошли мимо открытой двери, мимо цвета, мимо чуда, и кролик, еще недавно безумно притягательный, стал казаться скучным и бессмысленным. Хотя путь к вокзалу все равно лежал мимо него.
Но тут вмешался случай. Послышались удар, шлепки, крики, и через несколько секунд на улицу выбежал сотрудник НСЦ.
— Эй ты! — велел он первому же серому. — Найди цветоподборщика, да поживее!
В такие моменты радуешься, что кому-то плохо, что он ранен или даже убит. Ведь отец как раз был цветоподборщиком! Благодаря чьему-то несчастью я смогу заглянуть в магазин красок, пусть даже на пару минут! Я хлопнул его по руке.
— Папа…
Он мотнул головой. В конце концов, это не входило в его обязанности. В Гранате было полно практикующих целителей, и в случае неудачи на счет отца записали бы плохой отзыв. Надо было соображать быстро. Я постучал по левому запястью — там, где носят часы, — и согнул пальцы, изображая кроличьи уши. Отец понял меня мгновенно, повернулся на каблуках и поспешил внутрь магазина. Между плохим отзывом и кроликом он без колебаний выбрал первое. Вот так мы не увидели последнего кролика, так начался мой путь к хищному дереву ятевео.
В нос мне сразу же ударил сладкий аромат синтетических красок. Его не спутаешь ни с чем — занятная смесь запахов подгоревших яблок в карамели, рисового пудинга и нафталиновых шариков. Сразу же вспомнились ежегодные перекрашивания, которые я видел в детстве. Все ребята стояли внизу, стараясь вдыхать глубоко, а наверху орудовали маляры. Запах свежей краски был неотделим от приготовлений ко Дню основания, от ремонта и обновления.
— Кто вы? — спросил синий, тот самый колорист, который отдавал приказание серому.
Он с подозрением взирал на отцовский красный кружок.
— Холден Бурый, — ответил отец, — цветоподборщик второго класса в отпуске.
— Ага, — угрюмо отозвался синий. — Ну что ж, приступайте.
Отец склонился над пациентом, а я с любопытством оглядывался вокруг. На стенах были развешаны образцы видимых всем цветов, одобренные НСЦ, листы с руководством «Как раскрасить свой сад за небольшую цену» и реклама нового цвета, только-только включенного в расширенную палитру: оттенок желтого, который позволит бананам разительно отличаться по цвету от лимонов и заварного крема. Были там и полноразмерные образцы для настенных росписей, напечатанные на тонкой бумаге, с номерами для лучшей ориентировки; а рядом с прилавком я увидел смесительные емкости, муштабели, разбавители, реабсорберы, всевозможные кисти, валики для больших, а потому престижных работ. За штабелями банок с красками виднелся вход в Магнолиевую комнату, где покупатели очищали свою зрительную палитру, чтобы оценить особо тонкий оттенок.
Отец толкнул меня локтем, и я опустился на колени рядом с ним. Пациент оказался хорошо одетым мужчиной лет шестидесяти. Он лежал ничком: голова повернута набок, глаза смотрят в одну точку. Падая, он опрокинул емкость с синей краской, и работники магазина теперь суетились, собирая драгоценный краситель обратно при помощи совков и лопаток.
Папа спросил у пострадавшего, как его зовут. Не получив ответа, он быстро открыл свой дорожный рабочий чемоданчик и прикрепил монитор к мочке уха пациента.
— Держи его руку и следи за показателями, — велел он мне.
Секунда — и монитор распознал внутреннюю музыку мужчины. Загорелся средний индикатор, без вспышек — хороший знак. Немигающий желтый: случай легкий, как летний дождик. Отец порылся у пациента во внутреннем кармане пиджака, достал книжку с баллами и открыл на последней странице, где указывался цветовой ранг.
— О нет, — вырвалось у него.
Это могло значить лишь одно.
— Пурпурный? — спросил я.
— Красный шестьдесят восемь, синий восемьдесят, — бросил он, и я послушно записал ранг на предплечье мужчины, в то время как отец набирал цветовую поправку на коррекционных очках.
Я не собирался идти по его стопам, но кое-что понимал в этом деле. Цветовые средства общего назначения, используемые в хроматикологии, действовали безотносительно цветового восприятия человека. Более тонкие оттенки для воздействия на головной мозг требовали стандартного зрения, и вот тут требовалась цветовая поправка.
— Он пурпурный? — обеспокоенно спросил один из продавцов.
Пурпурные заботились о своих гражданах. И если бы кто-нибудь допустил оплошность в своем старании поддержать продолжительность жизни этого мужчины, последовало бы суровое наказание.
— Семьдесят два процента, — заметил я, произведя в уме довольно сложные вычисления, и добавил, хотя это и так было понятно: — Почти наверняка префект.
Мы перевернули пострадавшего на бок. Как только продавцы и покупатели увидели у него на лацкане пурпурный кружок, в помещении стало тихо. Только фиолетовый, если бы с ним случилась цветовая неприятность здесь, в магазине, мог доставить больше головной боли. Но теперь и отец находился под давлением: если из-за него этот тип посереет, на счет отца запишут отрицательный отзыв и придется давать серьезные объяснения. Неудивительно, что цветоподборщики старались пропускать мимо ушей крики о помощи.
— Мы собирались посмотреть на кролика, — пробормотал он, надевая очки на пациента. — Дай мне 35–89–96.
Я порылся среди небольших стеклянных кружочков в его портативном чемоданчике, выбрал линзу и протянул отцу, повторив «35–89–96» тоном знатока.
— Шестьдесят восемь пунктов, две фут-свечи, левый глаз, — сказал он, устанавливая линзу в очки, потом набрал необходимое световое значение на импульсной лампе.
Послышалось тихое гудение — аппарат заряжался. Я указал время, код, дозировку и глаз на лбу у мужчины, чтобы другие специалисты поняли, в чем заключалось лечение. Когда маячок зарядился, отец распорядился: «Закрыть глаза!» — и все присутствующие крепко зажмурились. Раздался пронзительный визг, и маячок послал вспышку через корректировочную линзу на сетчатку пациента и далее — в зрительную кору мозга. Меня охватило странное чувство, что к этому невозможно привыкнуть. Я впервые проходил лечение вспышкой в шесть лет, по случаю потери зрения (лихорадка Эбола с корью и гриппом штамма H6N14), и в течение краткого, восхитительного мгновения мог видеть музыку и слышать цвета — по крайней мере, ощущение было именно такое. Потом весь день я исходил слюной (обычный симптом), и неделю меня преследовал запах хлеба (необычный симптом).
Пурпурный напрягся — свет полился в зрительную кору мозга. Светло-оранжевая линза должна была привести его в сознание. Как именно это делалось, никто не знал. Хроматикология приносила громадную пользу Коллективу, но теоретические основы ее оставались почти неразработанными. Правда, для отца это было неважно. Он не смешивал цвета и не занимался поиском новых, а лишь диагностировал проблему и выбирал нужный оттенок. Когда он хотел поскромничать, то называл это «лечение числами».
Пациент смеялся, не приходя в сознание: такое случалось редко, но все же случалось. Однако ему становилось все хуже.
— Мигающий желтый, — сказал я, глядя в монитор.
— Мы теряем его, — выдохнул отец, протягивая обратно линзу 35–89–96.— Дай мне 116–37–97.
Я нашел светло-зеленый диск и вручил ему. Отец вставил ее — на этот раз в другую половину очков — и снова крикнул: «Закрыть глаза!» Последовала вспышка, левая нога мужчины резко дернулась, а диоды замигали красным и желтым. Отец тут же велел подать ему 342–94–98, чтобы добиться ровного красно-охристого свечения и уничтожить эффект от 35–89–96. Это немедленно возымело действие, но совсем не то, которого мы хотели. Пурпурный дернулся, все признаки жизни исчезли, монитор на ухе загорелся ровным красным светом.
— Он умер, — сказал я.
Все, кто смотрел на нас, глубоко вдохнули.
— Только от 342–94–98? — недоверчиво протянул отец. — Не может быть!
Он проверил линзу, которую я дал ему: никакой ошибки. Отец вытер лоб, вынул из чемоданчика песочные часы на девяносто секунд и поставил их на пол. После остановки сердца кровь отливала от сетчатки в течение девяноста минут. После смерти глаза в пациента уже нельзя было влить никакого цвета: бесповоротный конец. Плохо, очень плохо: не только потому, что мы имели дело с пурпурным, но и потому, что срок его жизни оказался ниже ожидаемого. А это означало разбазаривание общественных средств.
Отец попробовал дать еще несколько вспышек с разными стеклами — без толку — и принялся думать вслух. Песок в часах медленно тек.
— Все безрезультатно, — выдохнул он, обращаясь ко мне. — Здесь нет очень нужных вещей.
Все вокруг молчали, затаив дыхание. И продавцы, и покупатели тупо глядели перед собой. Помощи ждать было не от кого. НСЦ работала только с декоративными, а не с лечебными цветами. Конечно, они производили смеси, позитивно действовавшие на сознание граждан, но лишь под надзором главного специалиста по цвету.
Внезапно меня осенило:
— Ничего не вышло, — прошептал я, — потому что он не пурпурный!
Отец нахмурился. Подмена собственного цвета была делом почти что неслыханным и каралась штрафом в тридцать тысяч баллов — можно сказать, полной перезагрузкой. Все равно что сразу сесть на ночной поезд.
— Даже если так, что нам это дает? — тихо произнес он. — Красный, синий, желтый? И в каких пропорциях? Перебор всех возможных комбинаций займет полгода!
Я посмотрел на запястье мужчины, которое все еще продолжал сжимать, и впервые заметил, что ладони его шершавы, что у одного пальца не хватает фаланги, а ногти неухоженны и обгрызены.
— Серый.
— Серый?
Я кивнул. Отец уставился на меня, потом на пациента, потом на часы, где падали последние песчинки. Не имея никакого плана действий — разве что «ждать и надеяться», — отец убрал корректировочные линзы, выбрал стеклянный кружочек, вновь прокричал: «Закрыть глаза!» — и направил вспышку на мужчину. Эффект оказался моментальным и очень сильным: серый дернулся, сердце его забилось, индикатор над монитором засветился ровным желтым. После нескольких тщательно продуманных перемен линз — реакция пациента каждый раз была незамедлительной и, что важнее, предсказуемой — мы добились мигающего зеленого света. Собравшиеся с облегчением заговорили о том, что отец заслуживает минимум наивысшего отзыва, А++, и дополнительного талона на торт за спасение жизни такого — предположительно — именитого гражданина. Мы с отцом обменялись взглядами, но он решил пока что не раскрывать тайны. Во-первых, это могло повредить полному восстановлению. Во-вторых, Коллектив нуждался в каждом сером — намного больше, чем в пурпурных, хотя об этом никто не осмеливался говорить.
Кто-то вбежал в магазин и тоже встал на колени рядом с пациентом. Это оказалась госпожа Рози, младший цветоподборщик, которая изумленно поглядела на отца, заметив, сколько цифр с обозначениями цветов записано у мужчины на лбу. Отец быстро рассказал ей о цветоподмене.
— Вы шутите? — спросила Рози, сразу же занервничав, словно, столкнувшись со столь тяжким преступлением, она невольно становилась соучастницей.
— Я серьезен, как никогда в жизни. Можете сказать, кто это?
— Он не из наших, — ответила девушка, присмотревшись. — Возможно, приговоренный к перезагрузке серый, которому нечего терять. Дайте-ка взглянуть…
Она расстегнула рубашку серого в поисках почтового индекса, но в этом месте кожа была порезана, и рубец не позволял прочесть код целиком. Итак, этот человек не только совершил цветоподмену, но и попытался скрыть свой индекс.
— Похоже, что начинается с ЛД2,— сказал отец, внимательно разглядывая изуродованную плоть, — но остального разобрать не могу.
Госпожа Рози взяла левую руку серого. Фаланга среднего пальца была отрублена, чтобы нельзя было идентифицировать его по ногтевому ложу. Кто бы это ни был, он не хотел, чтобы его опознали.
— Как по-вашему, отчего ему стало плохо? — спросила девушка, заполняя листок с отзывом, чтобы мы могли двинуться дальше.
Отец пожал плечами:
— Вероятно, плесень.
— Гниющий?
Она сказала это слишком громко, и все присутствующие мигом устремились к двери, где возникла давка: страх подхватить плесень возобладал над любопытством и хорошими манерами. Я никогда не видел, как восемь человек выходят все вместе в одну дверь. Им это как-то удалось. Через двадцать секунд мы остались одни.
— Итак, — объявил отец, питавший склонность к таким проказам, — не знаю, что там у него, но точно не плесень. Позволю себе предположить, что аневризма. Я рекомендовал бы гамму светло-желтых оттенков — жерве и тому подобные — для дальнейшего лечения. Но только он должен находиться без сознания. Иначе появится плесень.
— Да, — раздумчиво произнесла госпожа Рози, — мы обязаны всегда помнить об этом.
И замолчала. Говорить о плесени не любил никто.

Слово

2.3.02.62.228: Официально утвержденные бранные слова перечислены в Приложении 4 (разрешенные восклицания). Все прочие ругательства строго запрещены. Кара за нарушение: по усмотрению префекта, но не более ста баллов.

Госпожа Рози дала отцу положительный отзыв, мы пожелали ей хорошего дня и вышли обратно под лучи летнего солнца. Ослабив галстуки, насколько это было разрешено, мы огляделись. Площадь, еще недавно суетливая и шумная, превратилась в пустыню. Местные отгородили участок в пятьдесят ярдов шириной, считая от магазина: действие обычное в таких случаях, но совершенно бесполезное. Носитель плесени становится заразным лишь через час после смерти: кожа покрывается тонкими серыми щупальцами, и мертвец, в чьих легких быстро разрастается забивающая их масса, в предсмертном кашле невольно выбрасывает губительные споры в воздух. Вот тут впору паниковать и выпрыгивать из ближайшего окна: неважно, на каком оно этаже, открыто или нет.
Если не считать аварий на производстве, внезапного отказа внутренних органов, нападений мегазверей и бандитов, а также — как в моем случае — возникшего на пути дерева ятевео, именно плесень обрывает жизнь людей. Не обращая внимания на цветовые барьеры, она поражает и крепких фиолетовых, и слабых бесцветных. Однажды утром ты обнаруживаешь, что у тебя внезапно выросли ногти, а локти онемели, — и к обеду ты уже годишься разве что на жир для свечей да на костную муку. Но удивительно: хотя плесень — убийца номер один, очень мало людей умирают от нее. После того как жертве поставлен диагноз, ее, едва успевшую проскрежетать слова прощания заплаканным родственникам, увозят в ближайшую Зеленую комнату, где погружают в сладкий сон, из которого он переходит в объятия смерти. И предсмертный кашель настигает такого страдальца в морозилке — так безопаснее.
Зеваки у ограждения — небольшая кучка — расступились, когда мы подошли, но засыпали нас вопросами. Отец отвечал как можно более двусмысленно. Нет, ему неизвестно, подтверждено наличие плесени или нет. Да, госпожа Рози полностью контролирует ситуацию. Потом к нему пристал репортер «Гранатского вестника», попросив об интервью. Отец поначалу ответил отказом, но, узнав, что журналист пишет и для «Спектра», согласился поговорить с ним. Я в это время разглядывал собравшихся горожан и смотрел на часы. До поезда оставалась тридцать одна минута. Если на контроле сегодня стоит медлительный желтый, то мы имеем все шансы провести в Гранате еще один день.
И вот тогда я увидел Джейн. Конечно, тогда я еще не знал, что она Джейн. Ее имя стало мне известно лишь позднее, когда она сделала невозможное. Обычно я не пялюсь на девушек, особенно когда рядом Констанс. Но тут я попросту разинул рот. Я был поражен, изумлен, ошеломлен — выберите сами нужное слово. А почему — не знаю. Даже сейчас, если выдернуть меня, уже полупереваренного, из ятевео, посадить на пенек и спросить: «Эдди, старина, да что же именно ты в ней нашел?» — я пролепечу что-нибудь: очень маленький, очень курносый носик, и меня сочтут ненормальным и бросят обратно. Возможно, меня поразило не то, что в ней было, а то, чего не было. Она не была ни высокой, ни стройной, без каких-либо особенностей в осанке или манере держаться. Большие глаза глядели вопросительно и затягивали меня, как омут, где-то на самом дне кипела холодная ярость. Но думаю, главным была дикарская загадочность, сквозившая во всем ее виде. Вот в чем крылся секрет ее сокрушительного очарования. Я моментально забыл о Констанс с ее важными родственниками и какое-то время мог думать только о серой девушке в грубых холщовых штанах.
Я попытался придумать, как начать разговор, — я держал наготове несколько фраз, которые можно было расценить как смешные или  умные (но не то и другое одновременно). Почему именно мне потребовалось заговорить с ней — не представляю. Через полчаса я собирался покинуть этот город — вероятно, навсегда. Но короткий разговор с этой девушкой скрасил бы мне весь день, а ее улыбка — всю неделю.
Мысли мои внезапно прервались — по толпе пошел шепот. Лжепурпурного вынесли — но вынесли на носилках, а не в бесшовном пластиковом мешке: ко всеобщему облегчению, то оказалась не плесень. И только лицо Джейн выражало не облегчение, но озабоченность. Мое сердце забилось быстрее. Она знала этого человека — а возможно, знала и что он там делал. Я шагнул вперед и коснулся ее руки — без всякого злого умысла, — но Джейн отреагировала бурно. Метнув на меня взгляд, полный холодной ненависти, она угрожающе прорычала:
— Тронь еще раз, и я сломаю твою долбаную челюсть.
Я застыл как вкопанный — не столько из-за услышанных мной очень плохих слов, сколько из-за угрозы физической расправы по отношению к тому, кто стоял выше ее в цветовом смысле. И все это — без малейшей провокации с моей стороны. Я оскорбился:
— Не смей так со мной говорить!
— Это еще почему?
Ответ был очевиден, но я все же выдал его:
— Да потому, что ты серая, а я красный!
Она шагнула ко мне, сорвала с моего лацкана красный кружок, бросила на мостовую и насмешливо спросила:
— Ну что, теперь можно сломать тебе челюсть?
Запредельная наглость! Моя все еще целая челюсть отвисла. Надо было как следует осадить девицу и спросить ее, кто таков этот лжепурпурный, но тут отец позвал меня. Я обернулся. И в этот момент серая скрылась в толпе.
— Кого ты высматриваешь, Эдди?
— Девушку.
— Забыл, что у нас поезд через полчаса? Ты неисправимый оптимист!
На вокзале наши почтовые индексы не подтвердили: желтый нашел у нас нарушение дресскода — что-то типа ношения рабочей обуви в сочетании с одеждой для поездок № 3. После проверки билетов и доставки багажа мы устроились в самом конце вагона. Я уставился в окно, погрузившись в раздумья.
— У меня есть кое-что для тебя. — Отец протянул мне выщербленную суповую ложку, истертую за столетия пользования.
— Где ты ее взял?
— В кармане жилета у того серого. Я забрал ее вместо платы.
— Папа!..
Он пожал плечами:
— Ты спас ему жизнь. И потом, у тебя такой нет.
Когда речь шла о ложках, все общепринятые правила поведения отменялись: этих предметов страшно не хватало. Цены на них были заоблачными, ложки передавались по наследству внутри семей. Их снабжали гравировкой — индивидуальный почтовый индекс — и носили с собой. И даже правила поведения за столом, один из восьми нравственных столпов Коллектива, соблюдались теперь не так строго: чай разрешалось помешивать — о ужас — ручкой вилки.
Не говоря ни слова, я сунул ложку в карман, ведь совершивший цветоподмену всяко был у меня в долгу. Мы стали ждать, пока не сядут остальные пассажиры.
— Папа, — наконец спросил я, — а что может делать серый, выдающий себя за пурпурного, в гранатском магазине красок?
— Полегче, — улыбнулся отец. — «Любопытство — лестница, ведущая вниз…»
— «…и в конце тебя ждет неприятный сюрприз», — закончил я старую рифмованную поговорку. — Но любознательность пригодится мне, когда я стану старшим советником.
— Если ты станешь старшим советником, — поправил он. — Мы даже не знаем, унаследуешь ли ты красный цвет, а рука Констанс тебе еще не гарантирована. И помни, любознательность — вредная привычка. Так можно дойти до перезагрузки. Помнишь Морково — как его звали?
— Дуэйн.
— Вот именно. Дуэйн Морково. Слишком много дурацких вопросов. Будь осторожен.
Дав этот универсальный совет, он развернул свой «Спектр» и погрузился в чтение. Хотя мы были откровенны друг с другом, я не рассказывал отцу, что вижу чуть больше красного, чем мне разрешено. Вопрос был не в том, есть ли у меня 50 %, необходимые для хромогенции и старших советников. А в том, обладаю ли я 70 %, без которых нельзя стать красным префектом. Я скромно надеялся, что все же обладаю, — но без уверенности. Цветовосприятие было делом крайне субъективным. Различные уловки, преувеличенные надежды, самообман — все это, будучи по-человечески понятным, делало любую предварительную оценку бесполезной. И наконец, вы проходили цветовой тест Исихары. В этот день все сомнения рассеивались — никто не мог провести цветчика. А дальше действовал принцип: человек есть то, что показал тест. Навсегда. Ваша жизнь, карьера, положение в обществе становились известны тут же, тревожной неопределенности больше не существовало. Мгновенно становилось известно, кто вы, чем будете заниматься, куда вас направят, чего от вас ждут. Взамен вы попросту смирялись со своим положением внутри Цветократии и прилежно следовали Книге правил. Ваша жизнь отныне была подробно размечена. И все это случалось за считаные минуты.

Путешествие в Восточный Кармин

3.9.34.59.667: С целью поддержания качества живого материала и сохранения общественных приличий браки между представителями взаимодополняющих цветов строжайше запрещены. (Примеры: оранжевый/синий, красный /зеленый, желтый /пурпурный.)

Через несколько минут блестящий паровоз, ритмично пыхтя, присвистывая и выпуская большие клубы белого дыма, медленно увозил наш поезд прочь от Граната. Тоненько жужжали гирокомпасы, воздух полнился жаркими запахами мазута и угольного дыма. Состав набирал скорость, слегка накреняясь: мы проезжали мимо боковых путей с локомотивами, заброшенными со времен последнего Великого скачка назад — то есть лет уже этак сто.
Пассажирский вагон был лишь один, и относительно пустой. Несколько синих фабричных клерков громко рассуждали о том, что потребность в рабочей силе опять выросла и трудовую неделю для серых пришлось удлинить. Тревожная новость: раз серых не хватает, значит, скоро начнут привлекать красных, стоящих в цветовой иерархии сразу после них. Но первыми, к счастью, начнут забирать красных с низким цветовосприятием. Недостаток рабочей силы должен вырасти до угрожающих масштабов, чтобы мне пришлось взять в руки кирку или встать к конвейеру.
Кроме обеспокоенных синих с нами ехал желтый старший советник, весь поглощенный «Карманным справочником по выполнению гражданского долга», а в начале вагона разместились двое оранжевых, выряженных, словно бродячие музыканты. На них прикрикнули сперва синие, которые сами хотели ехать в начале, а потом желтый и зеленые, по той же причине. Оранжевые лишь дружелюбно кивали, и прочим пассажирам приходилось занимать места без соблюдения цветового порядка, что взбудоражило весь вагон. В итоге напыщенные зеленые из «Дракона» оказались прямо напротив нас, и, увы, их враждебность никуда не делась.
Я смотрел на поля за окном, избегая злобного взгляда зеленой женщины — та явно размышляла, не дать ли мне нового поручения. Но я думал лишь о загадочной серой девушке, которая грозилась сломать мне челюсть. Она, если говорить кратко, осквернила, опозорила, обесчестила тонко настроенный социальный порядок, служивший незыблемым фундаментом для Коллектива. Удивительно, как человек, способный на такую грубость, дожил до ее лет. Нарушители выявлялись рано — по полугодовым отчетам, где указывались полученные баллы и отзывы. При нормально работающей системе девушку давно уже отправили бы на перезагрузку — научиться хорошим манерам. Однако эта бьющая в глаза антисоциальность делала ее не только достойной внимания, но и странным образом привлекательной.
— А не выпить ли мне чаю? — сказала зеленая.
Видимо, ей казалось, что ничего не делающий низкоцветный будет бездельничать всю жизнь, если вовремя не вмешаться. Я проигнорировал ее слова, так как это не было приказом, но вскоре женщина ткнула меня зонтиком:
— Эй, парень, принеси чаю. Без сахара. И с лимоном, если есть.
Я посмотрел на нее и глубоко вздохнул:
— Да, мадам.
— И печенье. Если есть с шоколадом, то его, а если нет, тогда без шоколада.
В вагоне охраны громоздились коробки со свежими фруктами, ящики с цыплятами и багаж, который не подлежал перевозке в грузовом вагоне. Поезд был слишком мал, и буфетчика-серого здесь не полагалось: пассажирам приходилось заниматься самообслуживанием на крохотной кухоньке. Я увидел, что на груде кожаных чемоданов сидит потрепанного вида человек лет сорока с небольшим, одетый — вот нелепость! — согласно общественному стандарту № 4: спортивная куртка, рубашка в полоску, небрежно завязанный однотонный галстук. Не слишком подходяще для поездки. На грязном лацкане куртки виднелся выцветший желтый кружок, а пробор у человечка был не то что неровным — пробора не было вообще! При виде желтого кружка мне следовало проникнуться к нему неприязнью, но есть что-то невыразимо грустное в опустившихся желтых — сами желтые ненавидят их даже больше, чем нас. Я зажег спиртовку и поставил на нее чайник.
— Куда направляетесь? — спросил я.
— В Смарагд, — тихо ответил он, — на ночной поезд.
То есть на перезагрузку. В исправительный колледж прибывали всегда на рассвете. Считалось, что это символизирует зарю новой жизни, начатой с чистого листа.
— Тогда вы не туда сели, — заметил я. — Северный Зеленый сектор — в другую сторону.
— Чем дальше, тем лучше. Мне там уже неделю как надо быть. Не найдется ли у вас чего поесть?
Я дал ему кусок кекса с тмином, найденного на кухне, и опустил в стакан балльную монету. Незнакомец жадно слопал кекс и сообщил, что он — Трэвис Канарейо из Кобальта.
— Эдди Бурый, — представился я, — из Нефрита, Южный Зеленый сектор.
— Друзья?
Желтые нередко предлагали дружбу, обычно я отказывался. Но этот мне почти нравился.
— Друзья.
Мы пожали друг другу руки.
— А ты куда? — поинтересовался он.
— В Восточный Кармин. Местный цветоподборщик неожиданно вышел в отставку, и отец временно будет его замещать, пока не подберут кого-нибудь.
— Я тоже хотел стать цветоподборщиком, — задумчиво сказал Трэвис, теребя наклейку на коробке с банками какао, — лечить людей и все такое. Но я офисный менеджер в третьем поколении, выбора у меня не было. А почему ты едешь с отцом? Набираешься опыта?
— Нет. Я заставил Берти Мадженту изобразить слона за ланчем. Он выпустил из носа две струи молока и попал прямо в молодую госпожу Синешейку. Мне удалось доказать, что это была лишь шутка, но главный префект решил, что немного смирения во Внешних пределах мне не повредит. Понимаешь ли, Берти — его сын.
— Они дали тебе бессмысленное задание?
— Я провожу перепись стульев.
— Могло быть и хуже, — ухмыльнулся он.
И правда: мне могли поручить проверку твердости кала внутри Коллектива для диетологических исследований Главной конторы или что еще. Вот это был бы наихудший сценарий.
Я опустил щепотку чая в заварочный чайник-домик, затем поискал лимон, но не нашел. Трэвис оглянулся и достал из кармана серебряную коробочку цветоподборщика. Открыв ее, он внимательно поглядел на скрытый внутри цвет и спросил:
— Лаймовый?
На секунду я подумал было, что Трэвис хочет толкнуть меня на нарушение и тем самым вытянуть балл-другой, но он выглядел таким потерянным, побитым и голодным, что я отмел эту мысль. И потом, я уже несколько месяцев не всматривался ни в какой зеленый. Отец был категоричен, считая, что от лаймового быстро переходишь к цветам пожестче. Но он здраво смотрел на вещи. «Как только пройдешь тест Исихары, — говорил он, — можешь творить сколь угодно бежевое дело».
— Давай.
Трэвис повернул коробочку содержимым ко мне. Взгляд мой упал на успокаивающий оттенок, мышцы стали расслабляться, тревоги по поводу Восточного Кармина улетучились. Все вокруг стало казаться прекрасным, даже мелкие неприятности, которых хватало: непостоянство Констанс, например, а также то, что я никогда не увижу странной грубой девчонки со вздернутым носиком. Но у меня не было привычки всматриваться в цвет, и в голове моей зазвучал «Мессия» Генделя.
— Осторожно, тигр! — с этими словами Трэвис захлопнул коробочку.
— Прости? — Музыка тут же перестала звучать для меня.
Трэвис, засмеявшись, спросил, что это было: Шуберт?
— Гендель, — сказал я.
Раскрепостившись под воздействием лаймового, я спросил у него:
— А из-за чего тебя направили на перезагрузку?
Он ответил не сразу:
— Знаешь, почему гражданам не рекомендуют перемещаться внутри Коллектива?
Я знал об ограничениях на поездки, но никогда не задумывался, в чем тут причина.
— Чтобы прекратить распространение плесени и неуместные шутки насчет пурпурных. Мне так представляется, — сказал я.
— Для того чтобы почтовая служба не погрузилась в хаос.
— Безосновательное предположение.
— Разве? Многовековые беспорядочные передвижения оставили нам тяжелое наследство. Письма могли до бесконечности пересылаться по разным адресам, ведь они повторяли не только все твои маршруты внутри Коллектива, но и маршруты всех твоих предков.
Он говорил правду. Бурые переезжали только дважды после понижения в ранге, и письма доходили к нам за два дня. А Марена, из старинного рода, представители которого много путешествовали, с их престижным кодом СВ3, получали почту только после восьмидесяти семи пересылок — в лучшем случае через девять недель, если получали вообще.
— Система не очень, — согласился я, — но ведь она работает.
— Отнюдь. Если ты или кто-нибудь из твоих предков жили на одном месте больше чем один раз, с этого адреса почта направляется на более ранние и дальше идет по кругу. Система на три четверти занята именно пересылкой таких вот закольцованных почтовых отправлений. Понятное дело, они никогда не доходят. Но главный идиотизм в другом. Основы работы почтовой службы — это часть правил, они не могут меняться. А потому, вместо того чтобы разгрузить почту, Главная контора ограничила передвижения.
— Безумие! — воскликнул я.
Язык мой все еще заплетался от лаймового.
— Таковы правила. А правила надлежит неукоснительно выполнять.
Трэвис опять говорил правду. Между миром, основанным на цветовой системе Манселла, и правилами можно было спокойно провести знак равенства. Они определяли все наши действия и вот уже четыре столетия обеспечивали мир внутри Коллектива. Конечно, правила порой звучали очень странно: запрещалось использовать число, стоящее между 72 и 74, запрещалось считать овец, производить новые ложки и использовать аббревиатуры. Почему — никто толком не знал. Но это были правила, установленные, должно быть, не просто так, пусть даже мы не всегда могли докопаться до причины.
— Так что же ты такого сделал? — спросил я.
— Я работал в главном сортировочном отделе Кобальта. Я попробовал применить уловку и обойти правила, чтобы прекратить отправку писем для давно умерших получателей. Ничего не вышло, и я написал в Главную контору. Мне пришел стандартный ответ — «Ваш запрос рассматривается». После шестой отписки я сдался и поджег три тонны никому не нужных писем во дворе почты.
— Неплохой, должно быть, вышел костерчик.
— Мы потом пекли на углях картошку.
— А я, — мне захотелось доказать Трэвису, что он не один такой радикальный, — однажды предложил способ избавиться от очередей в столовой: поставить вместо одного подавальщика нескольких.
— И как все обернулось?
— Так себе. Тридцать баллов штрафа «за покушение на чистую простоту очереди».
— Надо было зарегистрировать предложение как стандартную переменную.
— А это работает?
Трэвис ответил, что да, работает. Стандартные переменные позволяли вносить в правила минимальные изменения. Взять, например, правило: «Детям до десяти лет в 11 утра следует давать стакан молока и на орехи». Двести лет его понимали буквально: детям давали молоко, а потом затрещину. Но один смелый префект заметил — с величайшей тактичностью, разумеется, — что в текст, видимо, вкралась ошибка и вместо «на орехи» следует читать просто «орехи». Непреложность правила не поставили под сомнение, назвав это ошибкой переписчика, и приняли стандартную переменную. Большинство случаев обхода правил, как и принципа скачка назад, основывались именно на стандартных переменных. Еще один пример — поезда. Железнодорожные пути были упразднены во время Третьего скачка назад, но один хитрый железнодорожник заметил, что единственный путь никто не запрещал. Отсюда и наши монорельсы с гироскопической стабилизацией составов: классический случай обхода правил.
— Не все это знают, но каждый может подать запрос на регистрацию стандартной переменной. Самое худшее, что будет, — отказ со стороны Совета.
— Они обязательно откажут.
— Да, но зато ты действуешь строго по закону.
Я закончил заваривать чай и поискал печенье — безуспешно.
— Кстати, — у Трэвиса как будто появилась некая мысль, — а что это за место, Восточный Кармин?
— Понятия не имею. Внешние пределы. Место довольно дикое, я так думаю.
— Звучит заманчиво. Может, какой-нибудь желтый проникнется участием и попросит для меня прощения. У тебя нет, случайно, с собой пяти баллов?
— Есть.
— Покупаю за десять.
— И в чем смысл?
— Просто положись на меня.
Заинтригованный, я протянул ему пятибалльную банкноту.
— Спасибо. Донеси на меня желтому контролеру, когда мы приедем в Восточный Кармин.
Я согласился и, подумав, спросил:
— А нельзя ли еще вглядеться в лаймовый?
— Валяй.
Вновь нахлынуло то самое необычное ощущение, и я поделился с Трэвисом, что собираюсь жениться на одной из Марена.
— На которой именно?
— Констанс.
— Никогда не слышал.
— Сколько можно ждать! — воскликнула зеленая, когда я появился с чаем. — Что ты там делал? Трепался с кем-нибудь, как распоследний серый?
— Нет, мэм.
— А печенье? Где мое печенье?
— Печенья нет, мэм. Даже самого завалящего.
— Хмм, — промычала она так, будто ей нанесли величайшее оскорбление. — Тогда еще стакан, парень, для моего мужа.
Я поглядел на зеленого. До этого момента он не выражал желания выпить чаю.
— Неплохая мысль, — одобрил он. — И с молоком…
— Он не пойдет, — вмешался мой отец, не отрываясь от «Спектра».
— Да ничего страшного, — сказал я, думая о Трэвисе и лаймовом, — я схожу.
— Нет, — повторил отец с нажимом, — ты не пойдешь.
Зеленые недоверчиво уставились на нас.
— Прошу прощения, — сказал зеленый с нервным смешком. — Мне на секунду показалось, что вы велели ему не идти…
— Именно так, — ровным голосом ответил отец, по-прежнему глядя в газету.
— Почему это? — Голос зеленой женщины дрожал от праведного негодования.
— А где волшебное слово?
— Нам не нужно никакого волшебного слова.
Отцу — красному в зеленом секторе — жилось непросто. В нашем городе был неплохо представлен весь цветовой спектр, но преобладали зеленые, которые навязывали свои решения, и потому отец был лишь цветоподборщиком в отпуске: его сместили с постоянной должности и отдали ее зеленому. Но так или иначе, отец слишком много повидал в жизни, чтобы позволять помыкать собой. Раньше я с ним никогда не путешествовал и теперь с восхищением наблюдал, как он бросает вызов представителям высших цветов.
— Раз ваш сын не хочет или не может выполнить простое поручение, мы попросим желтого рассудить это дело, — угрожающе продолжил зеленый, кивая в сторону желтого. — Если, конечно, — ему внезапно подумалось, не допустил ли он смертельную ошибку, — я не имею чести разговаривать с префектом.
Отец не был префектом, а его титул старшего советника был скорее почетным, не давая реальной власти. Но у него имелось кое-что, чего не было у зеленых: буквы. Он пристально поглядел на парочку и произнес:
— Разрешите представиться: Холден Бурый, Г. X., Поч.
Только членам Хроматикологической гильдии, или Национальной цветовой гильдии, и выпускникам Смарагдского университета разрешалось ставить буквы после имен. Прочие аббревиатуры были запрещены. Зеленые беспокойно переглянулись. Дело заключалось не в самих этих буквах, а в чувстве тревоги, порождаемом ими. Существовал страх — и сами хроматикологи, думаю, искусственно раздували его, — что, если обидеть цветоподборщика, он пошлет вам вспышку цвета 332–26–85, обеспечив мгновенную закупорку сосудов. Поступать так строжайше запрещалось, но сама боязнь этого делала людей шелковыми.
— Да, вижу… — зеленый глотнул воздуха, готовя отступление, — возможно, мы слишком поспешно стали выдвигать требования. Хорошего вам дня.
И оба потихоньку двинулись вдоль вагона. Я посмотрел на отца — его способность разговаривать на равных с более высокоцветными поразила меня. Никогда прежде я за ним такого не замечал. Интересно, что еще придется увидеть в Восточном Кармине? Но сам он сидел с безразличным видом, закрыв глаза — собирался вздремнуть.
— И часто ты так делаешь? — спросил я.
У меня уже наступало цветопохмелье от лаймового, на периферии зрения появлялись розовые точки.
Отец слегка пожал плечами:
— Иногда. Иметь право приказывать и не пользоваться им ежеминутно — вот признак хорошего гражданина. Невежливость — это плесень на человечестве, Эдди.
Это был один из трюизмов Манселла, но, в отличие от большинства трюизмов Манселла, он сохранял силу.
Поезд остановился в Померанце Речном, где его покинули оранжевые, а вместо них вошли несколько синих. Из товарного вагона в наш осторожно перенесли пианино — на станции шла проверка и погрузка клади. Наконец состав тронулся и через десять минут проехал станцию Медовую, громыхая, свернул вправо и поехал по мосту на деревянных опорах, за которым расстилалась безлесная равнина. На ней паслись стада гигантских ленивцев, жирафов, лесных антилоп и скачущих коз, но эти животные нас не слишком заинтересовали. Путь повернул на север, поезд въехал в ущелье невыразимой прелести. Рядом с рельсом по камням бежала бурная речка, с обеих сторон виднелись крутые холмы, поросшие дубом и белой березой. Они заканчивались утесами из песчаника, над которыми парили воздушные змеи.
Я неотрывно глядел в окно, жадно выискивая красное, как финк-крыса выискивает угланчика. Стояла середина лета; ранние орхидеи уже отошли, настало время маков, цветков щавеля и розовых смолевок. А когда отойдут и они, нас будут до поздней осени радовать львиный зев и гвоздики-травянки. Вот так мы, красные, держимся весной и летом на нашей скромной цветовой диете. Надо сказать, что наше восприятие не полностью притупляется к концу года. Конечно, глаза оранжевых и желтых лучше улавливают осенние оттенки. Но зачастую это время года приносит бурные восторги и нам, когда листья задерживаются на деревьях и потом краснеют от внезапной волны тепла. С представителями других цветов дело обстоит примерно так же. У желтых больше сезонных цветов, у синих и оранжевых меньше. А у зеленых — о чем они все время напоминают — только два хроматических времени года: изобилие угасания и изобилие расцвета. Наконец мне все это надоело, и я взглянул на отцовскую газету.
Там было примерно то же, что и всегда: редакционная статья, восхваляющая функциональную простоту экономики, основанной на различии цветов. На второй и третьей страницах — иллюстрированные рисунками заметки о нападениях лебедей и гибели граждан от молний. Затем шли «Важные советы»: как увеличить свои шансы на выживание, если вас застигла темнота, и еженедельная «Пикантная история». Далее — перечень остановок поездов и рубрика «Новое в науке»: на этот раз в ней помещалась статья о связи солнечных пятен со всеобщим повышением блеклости. А еще — забавные истории от читателей, комикс «День рождения Лапушки Кролика», обзор предстоящей ярмарки увеселений и прогноз: что запретят при Четвертом Великом скачке назад, ожидаемом в ближайшие три года.
Но первым делом я заглянул в раздел брачных объявлений. Не то чтобы я искал кого-то вдали от дома, но там приводились приблизительные расходы на все, связанное с межхроматическими браками. Меня это касалось напрямую — если отец хотел видеть меня женатым на Констанс Марена, он должен был порядком раскошелиться. Объявления делились на два типа. В одних родители указывали, сколько баллов они дают за брак своего ребенка с кем-нибудь, стоящим выше по цветовой шкале, например:

«Дев., 21 год (К: 32.2 %, Ж: 12 %), разнообр. кач-ва. Приятная, хозяйственная, высокий рейтинг удовлетворенности. Ищет более высокоцветн. Приданое: 4125 баллов, 47 овец. Доставка обсужд., возможен послед. отказ. Просмотр: Долинная Охра, ПО6 5АД».

Другие же объявления помещались родителями, желающими породниться с низкоцветными в обмен на баллы и прочее приданое, вроде этого сомнительного анонса:

«Бета-желтый мужч. (Ж: 54.9 %, К: 22 %), 26 лет. Отзывы в целом положит., здоровый, зрение не оч. острое. Слегка неряшлив. Кач-ва сообщ. по треб. Ищет 8000 баллов или близкие предлож. Рассматривает все варианты. Обстановка прилагается. Частичн. возмещ-е расходов в случае бесплодия. Просмотр: Бол. Чистотел, СА4 6ХА».

Я даже наткнулся на одно объявление из Восточного Кармина:

«Дев. 18 лет, сильн. пурп., 75 подлинных кач-в, работящая, желающ. понравиться, разреш. на зачатие, отличн. отзывы. Рассм. предлож. от 6000. Доступность: ближ. время. Право на отказ не сохр. Муж наследует. Просмотр настоят. рекоменд. Вост. Кармин, ЛД3 6КЦ».

Объявление было порядком зашифровано — в правилах подробно расписывалось, что можно помещать и чего нельзя. «Доступность: ближ. время» означало, что девушка еще не прошла теста Исихары, но «сильн. пурп.» говорило о том, что ожидалось преодоление 50-процентного барьера. Шесть тысяч баллов были справедливой ценой, особенно с разрешением на зачатие. А вот что читалось между строк: мы хотим породниться с богатым пурпурным родом, который недавно утратил свой цвет, но надеется на восстановление семейной славы и притом желает ребенка в ближайшем будущем. Список качеств мало что значил, а вот «Право на отказ не сохр.» — наоборот, очень многое: кто из пурпурных больше даст, тот и получит невесту. Либо она была слишком послушной, либо родители — слишком властными. Все-таки теперь родители в большинстве своем хотя бы советовались с детьми перед началом брачных переговоров, а самые передовые даже позволяли им не соглашаться с выбором старших.
В окне слева показался недавно заброшенный город на другом берегу реки. Я смог прочесть название станции, мимо которой мы промчались без остановки: Ржавый Холм. Платформа была буквально завалена пометом животных и землей, что принес ветер. Между тротуарных плит пышно разрослись сорные травы. Но все оставалось на своих местах. На столах в станционном буфете виднелись чашки и тарелки, а в зале ожидания я заметил кучу чемоданов, превращавшихся в черную массу гнилья под протекающей крышей. С крыш кое-где была сорвана черепица, там и сям попадались разбитые окна. Люди покинули город не больше пяти лет назад.
Мимо нас пронеслись огороды, тоже заброшенные, пара трансформаторов в клетках Фарадея, затем потянулись поля, заросшие высокой травой, низким кустарником, куманикой и молодыми деревцами. Редкие постройки давно заполнила дикая жизнь, мегазвери проделали дыры в кирпичных стенах. Даже теплица с железным каркасом медленно сдавалась на милость дождей и ветров снаружи и ползучей поросли внутри; никем не подрезаемая ветка яблони выбила несколько стекол. Если здесь никто не поселится в ближайшие двадцать лет, предместья городка, считай, погибли. Границу города обозначал автоматический шлагбаум. Мы выехали на широкую равнину, где было еще больше надоедливых рододендронов. Кое-где попадались рощицы взрослых деревьев. Я отмечал полустертые следы прошлого времени: кучка чудом не развалившихся ветхих зданий; остатки стального моста, ныне окруженного со всех сторон рекой, проложившей новые русла; и самое впечатляющее — телефонная кабинка, изъеденная ветром и дождем до состояния стального кружева.
Через двадцать минут мы въехали в очередное ущелье, пересекли реку и проехали V-образную расщелину. Здесь, в одном из просветов между деревьями, когда дым и пар на мгновение рассеялись, я впервые увидел Восточный Кармин: две кирпичные трубы — линолеумная фабрика, как я узнал позже. Поезд миновал Внешние пределы, проехал по мосту через реку, замедлил ход у ограды из брусьев и помчался вдоль распаханных полей Приколлектива. Размеры Восточного Кармина составляли примерно тридцать миль на десять в самой широкой его части. Он лежал посреди обширной плодородной равнины: с востока ее замыкали холмы, с севера и запада — горы. Теперь я понимал, почему здесь стали селиться люди. Была в нем необычная, бесхитростная прелесть, и, хотя местность продувалась ветрами, погода здесь оказалась теплее, а растительность — пышнее, чем я думал. Станция находилась где-то в полумиле от города, застроенного низенькими домами — кроме видной отовсюду зенитной башни, которая вместе с перпетулитовыми дорогами оставалась самым зримым и поразительным свидетельством прошлого времени. Зачем было строить мощные башни без окон по всей стране — никто не знал, и что означает «зенитная» — тоже. Но здешняя была увенчана куполообразной конструкцией.
— Уже? — пробормотал отец, когда я разбудил его. Он встал, взял с полки наши чемоданы, выставил их в коридор и повернулся ко мне: — Эдди, давно мы с тобой отец и сын?
— Сколько я себя помню.
— Именно. Так вот, запомни: вести себя идеально, держать свои знания при себе. Во Внешних пределах люди иногда толкуют Книгу правил не так, как привыкли мы, и запросто могут сделать что-нибудь не то.
Я кивнул. Высокие трубы в окне все росли. Под скрежет тормозов и свист пара, большое облако которого быстро рассеялось, мы прибыли в Восточный Кармин.

Восточный Кармин

2.4.01.03.002: Однажды выданный отзыв не может быть изменен.

Встречать поезд вышли начальник станции, начальник товарного отделения, почтальон и желтая контролерша, проверявшая прибывающих. Моложавый начальник станции с синим кружком на кителе стал выговаривать машинисту за минутное опоздание: придется, мол, составить рапорт. Машинист возразил, что все равно, считать ли поезд прибывающим к станции или станцию прибывающей к поезду, и вина лежит и на начальнике станции. Тот ответил, что не может контролировать скорость движения станции, но машинист сказал, что он зато может контролировать ее местоположение, и если бы станция была на тысячу ярдов ближе к Гранату, опоздания не случилось бы. Тогда начальник станции объявил, что, если машинист не признает своей вины, он, начальник, передвинет станцию на тысячу ярдов дальше от Граната и тогда небольшое опоздание превратится в проступок, караемый лишением баллов.
Почтальон выслушал этот спор с озадаченной ухмылкой, после чего свалил со своей тележки мешок с письмами, предназначенными к отправке, взял мешок, приехавший с поездом, и без единого слова направился обратно в город. Начальник товарного отделения, не обращая ни на кого внимания, зашагал в конец поезда, к платформам, — следить за погрузкой линолеума и выгрузкой сырья.
Мы были единственными пассажирами: немного работы для желтой.
— Коды, пункт отправления? — спросила она с места в карьер, даже не поздоровавшись.
Отец сообщил наши коды и название города, та записала их в регистрационную книгу. Ей было лет двадцать пять: пухленькая, в длинном, до щиколоток, платье. Из двадцати шести моделей платьев, разрешенных для девушек, эта была самой неприглядной: не столько платье, сколько длинный мешок. И как часто бывает с желтыми, испытывающими болезненную гордость за свой негодный цвет, оно было подкрашено искусственным желтым. Она не просто питала привязанность к своему цвету, но еще давала всем знать об этом.
— Я цветоподборщик в отпуске, сменщик Робина Охристого, — сообщил отец, поглядев вокруг. — Разве он не должен нас встречать?
Девушка подозрительно взглянула на него:
— А вы с ним знакомы?
— Вместе учились в хроматикологической школе.
— А-а-а. — И желтая погрузилась в молчание.
— Так что же, — отец поспешил заполнить тягостную паузу, — кто-нибудь нас встречает?
— Типа того, — пробурчала она, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
Для представителя любого другого цвета ее поведение было бы откровенно грубым, но желтые всегда вели себя так.
— В поезде прячется один тип, приговоренный к перезагрузке, — сказал я, вспомнив, что Трэвис Канарейо должен мне десять баллов.
Желтая посмотрела на меня, потом на поезд и молча удалилась.
— Это отвратительно, — тихо сказал отец. — Я ведь говорил тебе, что в семействе Бурых нет доносчиков?
— Он заплатил мне за это. Нам достанется по пять баллов. Его зовут Трэвис Канарейо. Он сжег три тонны недоставленной почты, а на углях потом пек картошку.
— Пока ты не стал объяснять, все было как-то намного проще.
— Добро пожаловать в Восточный Кармин, — раздался у нас за спиной жизнерадостный голос.
Мы едва не подпрыгнули.
Мы думали, что нас встретят Робин Охристый или префект, но нет: обладатель голоса был носильщиком. Если не считать скрытого оскорбления — мол, вы ничуть не лучше серых, — он казался вполне приличным человеком: безупречно отглаженная форма, возраст около сорока, а выражение лица такое, будто ему только что рассказали смешной анекдот.
— Господин Бурый с сыном? — спросил он, глядя попеременно то на отца, то на меня. Отец подтвердил, и носильщик согнулся в почтительном поклоне. — Я Стаффорд С-8. Главный префект велел мне отвезти вас на квартиру.
— А префекты все заняты?
— О боже, — пробормотал носильщик, внезапно сообразив, что мы можем счесть такую беспрефектную встречу несколько оскорбительной для себя. — Не усматривайте здесь ничего такого. Во вторник днем префекты всегда играют парные смешанные партии.
— Крокет или теннис?
— Скрэбл.
Мы с отцом переглянулись. Подозрения оправдывались — население во Внешних пределах заразилось невежливостью. Пока мы размышляли над этим, показалась желтая вместе с Трэвисом.
— Кто это? — спросил Стаффорд, нарушая протокол: ему не полагалось начинать разговор.
— Он сжег несколько мешков картошки, — сообщил отец, — а на углях приготовил недоставленные письма.
— Да неужели? — удивился Стаффорд. — Вот чудак. Я бы сделал наоборот.
Трэвис с контролершей подошли ближе. Я услышал его голос:
— При всем моем к вам уважении, мадам, не понимаю, как небрежно повязанный галстук может угрожать Коллективу.
Желтая, однако, не уловила иронии.
— Слабо затянутый полувиндзорский узел — первый симптом хронической неряшливости, — заявила она покровительственным тоном, которым желтые разговаривают с нарушителями правил, — а игнорирование проступка оставит впечатление, будто недолжный внешний вид вполне допустим. За этим последуют плохо начищенные ботинки, примитивный язык, фатовство и грубое поведение. Вирус дисгармонии незаметно поразит все, что нам близко и дорого.
И после фразы «вы позорите свой цвет» она повела Трэвиса в город.
— Кто эта желтая? — спросил отец.
— Госпожа Банти Горчичная, — ответил Стаффорд, подхватывая нашу поклажу, — присяжная осведомительница и верная сторонница Салли Гуммигут, желтой префектши. Мерзкое создание, на нее ни в чем нельзя положиться. И при этом лучше всех остальных желтых во власти. Представьте, каковы остальные.
— Наименее кусачая из пираний?
— Точно. Что до пираний, остерегайтесь сына госпожи Гуммигут. С ним лучше всего…
— Лучше всего что?
— Лучше всего вообще не пересекаться. Они с Банти помолвлены. Кортленду стоит только попросить ее руки.
Носильщик уложил наши чемоданы в багажную корзинку своего велотакси. Мы втроем разместились впереди, и Стаффорд повез нас на приличной скорости по гладкой перпетулитовой дороге, мимо фабрики, внутри которой что-то звенело и лязгало. В воздухе стоял терпкий запах, словно что-то жарили на масле.
— Каждый квадратный ярд линолеума, но которому вы ходили, произведен здесь, — с гордостью пояснил Стаффорд. — В два ноля четыреста двадцать седьмом году в Восточном Кармине проходила ярмарка увеселений. Главным экспонатом на ней был Дом линолеума, построенный целиком из этого материала. По случаю ярмарки придумали даже новый пищевой продукт: бисквитолеум. С тех пор это наш местный деликатес.
— И как, ничего?
— На вкус не очень, зато по долговечности — вне конкуренции. У нас есть и Музей линолеума. Хотите заглянуть на минутку? Я вожу по нему экскурсии.
— Попозже.
— Все так говорят, — приуныл носильщик. — Можно, я ослаблю галстук? Очень жарко.
Отец разрешил, и мы покатили дальше в бодром темпе. Через несколько минут показался мост с выцветшей табличкой перед ним: «Добро пожаловать в Восточный Кармин». На мосту стояла девушка с длинными черными волосами. Она держала маятник над ладонью второй руки, а рядом, на парапете, лежал раскрытый блокнот. Девушка метнула на нас странный взгляд.
— Люси Охристая, — сказал носильщик, когда мы поравнялись с ней. — Дочь господина Охристого. Большая оригиналка.
— Зачем ей маятник?
— Она ищет «гармонические линии» — музыкальную энергию, которая пронизывает Коллектив. Так она говорит.
— Что думают префекты?
— Что она девушка со странностями, — пожал плечами Стаффорд. — Но нарушения правил здесь нет, если вы тратите только личное время и не пытаетесь склонить к этому других.
Отец оглянулся, но девушка уже была поглощена своим маятником. Такси преодолело подъем, и показался город: низенькие домики со множеством окон и белеными стенами. Над крышами виднелись гелиостаты, дымовые трубы и водогреи. Перед городом располагались поросшие травой невысокие холмы, испещренные остатками прошлого: кирпичные здания, бетонные плиты, причудливые, насквозь ржавые железные конструкции. Хотя Восточный Кармин и располагался во Внешних пределах, когда-то он был крупным поселением. У нас в Нефрите насчитывалось от силы пять улиц с заброшенными постройками, а здесь они простирались почти на полумилю в каждом направлении.
— Восточный Кармин сейчас — лишь тень себя прежнего, — заметил Стаффорд. — Дефактирование здесь было не слишком суровым, и можно порой найти артефакты почти в идеальном состоянии. В свободное время я реставрирую старинное офисное оборудование. У меня уже шесть работающих степлеров и один ротатор фирмы «Гештетнер». Я проделываю дырки по выгодной цене, а мой рецепт для черных чернил известен во всем секторе.
Былые очертания улиц легко различались с перекрестков заросших травой дорог, где стояли дырявые почтовые ящики и фонари. Деревьев и кустов было мало — эти районы традиционно отводились под пастбища и места проживания для людей прошлого, которые пожелали бы вернуться. Предполагалось, что дома просто будут стоять пустыми. Но время и небрежение делали свое дело — понемногу от всего оставались лишь холмы и неумолимое правило, гласившее, что именно так и должно быть. Никто всерьез не думал, что некогда многочисленные люди прошлого вернутся, но правила есть правила.
— Как вам наш громоуловитель? — спросил Стаффорд, показывая на сооружение, венчавшее зенитную башню.
— Впечатляет, — пробормотал я.
— Префекты, и особенно госпожа Гуммигут, крайне озабочены опасностью от молний. Его возвели на самую длинную ночь, и молния уже ударяла в него раз сто.
То была деревянная решетчатая конструкция с бронзовым куполом футов тридцати в диаметре. Каждый дом в Коллективе имел металлическое приспособление для улавливания дневного света, а потому молнии были серьезной проблемой: проникая внутрь по регулировочным штокам, они часто устраивали в жилище электрическую вакханалию. Потом находили несчастных: спаянных с кусками металла, полуиспарившихся, а иногда просто мертвых в своих постелях, — но их внутренние органы напоминали густую похлебку. Мрачные сводки вместе со снимками еженедельно помещались в «Спектре».
— Надеюсь, в ваших краях к вопросам молниезащиты относятся серьезно? — поинтересовался Стаффорд.
— Наш Совет больше озабочен нападениями лебедей, но и о молниях не забывает, — сказал отец. — Есть с полдюжины специально приспособленных «фордов». У каждого в кузове стоит бронзовый уловитель на опорах. Они едут навстречу буре, когда известны направление и сила ветра.
— У нас аномалия с наветренной стороны, миль десять в диаметре, и шаровые молнии здесь довольно часты. Есть план возвести стальной стержень на Западных холмах, но пока идут лишь разговоры.
Обычные молнии легко отводились от жилых домов, но шаровые были вещью в себе. Они двигались в направлении ветра и, подхваченные воздушными вихрями, порой залетали в окна, легко притягивались к любым органическим соединениям. Бывало, что от человека оставалась лишь кучка пепла, и особо мнительные граждане, не имеющие ложек, носили в кармане стальное блюдце с выгравированным именем.
Дорога пошла под уклон. Мы приближались к городу — группке зданий на вершине холма, выполненных в дикарском стиле, то есть с использованием самых разных строительных техник и материалов — от старинного тесаного камня до рубероида, кирпича, глины, неновых досок. Кое-где встречались более современные ограды: плетни с глиняной обмазкой внутри четырехугольников из дубовых брусьев. Мы свернули с перпетулитовой дороги на мощенную булыжником улицу. Отец спросил Стаффорда, что случилось с Робином Охристым, местным цветоподборщиком.
— Мы все глубоко сожалеем, что он нас покинул, — ответил носильщик. — Робин оставил жену и дочь.
— Он ведь их скоро вызовет к себе? — спросил я, поняв все не так.
— Не уверен, что он в состоянии что-либо делать.
— Мне казалось, — медленно проговорил отец, — что господин Охристый оставил свое занятие.
— А! — воскликнул Стаффорд. — Эвфемистически верная, моя фраза, однако, ввела вас в заблуждение. Могу лишь процитировать решение Совета: господин Охристый… ммм… фатально ошибся в собственном диагнозе.
— Робин мертв? — спросил отец.
— Ну, я не эксперт по медицинским вопросам, — задумчиво произнес носильщик, — но именно это с ним и случилось, да. Ровно четыре недели назад.
Мы с отцом переглянулись: почему-то нам об этом не сообщили. Я стал размышлять, что означает «фатально ошибся в собственном диагнозе», но тут такси остановилось перед красной дверью на террасе, общей для нескольких домов, что стояли на южной стороне площади. Итак, нас привезли к черному ходу. Главные фасады выходили на площадь. Если бы не горестная новость о судьбе Робина Охристого, отец, думаю, потребовал бы подвезти нас к парадному входу, а так не сказал ничего.
Носильщик открыл дверь и пригласил нас войти, а потом занес наши вещи в чулан. Мы стояли, моргая, среди полумрака.
— Ничего себе, — воскликнул Стаффорд, — здесь темно, как в лягушачьем брюхе!
Он прошел мимо нас на кухню. В тусклом свете из окна я с трудом видел, как он поворачивает ручку и что-то делает с двумя стержнями, которые торчали из потолка. Зеркало над крышей повернулось навстречу солнцу, поймало лучи, направило их вниз по световому колодцу и затем — на матовое стекло, прикрепленное к потолку.
— Ох, — сказал Стаффорд, когда свет рассеял неприятную мглу, — надо было завести механизм гелиостата еще до вашего приезда. Здесь долго никто не жил. Что еще?
— Как так может случиться — «фатально ошибся в собственном диагнозе»? — спросил отец, все еще под впечатлением от известия о смерти бывшего коллеги.
Носильщик на секунду задумался.
— Совет рассмотрел материалы следствия. И решил так: господин Охристый обязан был подумать о том, что у него плесень, и отправить сам себя в Зеленую комнату. Но он не сделал этого.
— Ужасная ошибка.
— О да. Прекрасный был человек. За семь лет — ни одной смерти от плесени во всем городе. И никакого цветового фаворитизма, если вы понимаете, о чем я.
— Манселл утверждает, что лечение должно применяться ко всем без различия, — заметил отец, но оба мы знали, что кое-кто из цветоподборщиков усердствует, лишь имея дело с людьми своего цвета.
Отец дал Стаффорду блестящие полбалла. Тот приподнял шляпу и пожелал, чтобы наше пребывание в Восточном Кармине было счастливо-бессобытийным. Когда он уже дошел до задней двери, я спросил его, читают ли префекты исходящие телеграммы.
— Госпожа Ивонна Алокрово, отправляющая телеграммы, известна своей надежностью, особенно если накинуть двадцать цент-баллов сверх тарифа. Но даже она не станет отправлять послание, подозрительное по стилю или противоречащее интересам Коллектива.
— Это стихи, — сказал я. — Послание к возлюбленной.
Стаффорд улыбнулся.
— Понимаю. С госпожой Алокрово не будет проблем. Она и сама — романтичная душа.
Новость была хорошей, хотя и вынуждала к лишним тратам. Но что делать — Марена получали письма лишь после девятинедельных пересылок, а я уехал всего лишь на месяц.
— Отлично! — кивнул я. — Думаю…
Внезапно взгляд мой упал на человека лет тридцати с небольшим, что прятался в проходе между домами: грязный, небритый, с надписью НС-Б4, неуклюже процарапанной под левой ключицей. Обычно такие шрамы делались аккуратно, но у него напоминали небрежный сварочный шов. Он также был вызывающе раздет и, бездумно уставившись в небо, мочился себе на левую ступню.
— Стаффорд? — прошептал я дрожащим от страха голосом.
— Да, мастер Эдвард?
Носильщик повернулся, поглядел на человека и сказал:
— Никого не вижу.
— Как так не видите? Он мочится на собственную ногу.
— Мастер Эдвард, вы не можете его видеть.
— Могу.
— Не можете. Его не существует, мастер Эдвард. Клянусь Манселлом.
Я понял. Правила, сложные и широкоохватные, никак не применялись к тем, кто не имел определенного положения в мире упорядоченных сущностей. Попыток понять или объяснить таких людей не делалось. Они получали статус «апокрификов», и остальные их не замечали, дабы не ставить под угрозу правила.
— Он апокрифик? — спросил я.
— Будь он здесь, он был бы апокрификом. Но его нет.
Упорство Стаффорда было объяснимо. Признать существование апокрифика значило навлечь на себя пятисотбалльный штраф: серьезный проступок! Для описания таких существ имелись разнообразные эвфемизмы, но их никто не использовал: неправильно употребленное время могло уничтожить все ваши накопленные с таким трудом баллы.
— Никогда в жизни не видел апокрификов, — заметил я, не отрывая взгляда от окна, — и, гм, сейчас тоже не вижу. Как по-вашему, на кого они были бы похожи… если бы существовали?
— Я не видел только одного. — Стаффорд посмотрел туда же, куда я. Невидимый плескал на себя водой из бочки. — Поэтому даже не знаю, как они не выглядят. Простите, но мне пора. Я обещал поискать вторую лучшую шляпу господина Смородини. Она, конечно, у него на голове, как и всегда, но Смородини дает хорошие чаевые.
Он снова коротко поклонился. Я бесшумно закрыл дверь и пошел к отцу на кухню.
— Все это очень странно.
— Ну да, — согласился отец, с любопытством оглядываясь на меня: он в это время осматривал шкафы. — Как можно не распознать плесень? Особенно на себе самом. Это же так просто.
— Я не об этом. Я об апокрифике в проулке, который мочился на собственную ногу.
— «Недавно, спускаясь по лестнице вниз, я видел того, кого не было там», — с улыбкой ответил отец. — Вот тебе и Внешние пределы. Мне жаль бедняг, с которыми он не живет вместе.

Дом

9.3.88.32.025: Огурец и томат — фрукты, авокадо — орех. Для совместимости с пищевыми ограничениями вегетарианцев цыпленок считается вегетарианским блюдом каждый первый вторник месяца.

Мы принялись исследовать дом. Судя по деревянному каркасу, возвели его в первом столетии после Того, Что Случилось. Хотя строение еще держалось, но уже обнаруживало свой возраст. Пол был выложен плиткой, чтобы давать прохладу жарким летом. На окнах, разделенных пополам вертикальными брусками, имелись ставни и занавеси. Чисто вымытые белые оштукатуренные стены увеличивали освещенность комнат. Судя по слабому запаху буры, все дыры недавно были заткнуты.
Всего в доме было три этажа. На кухне я нашел все необходимое: газовую плиту, пошедшую пятнами фаянсовую раковину, стол, часы, шкаф со стеклянными дверями, полный столовой посуды из линолеумита. На крючках, вбитых в стены, висело множество хорошо начищенных горшков и кастрюль. А в ящике для столовых приборов обнаружились ножи и вилки, но, как и следовало ожидать, ни одной ложки.
Я поставил чайник — вдруг префекты заявятся без предупреждения? — нашел коробочку с чаем, выбрал самые приличные из чашек костяного фарфора и быстро расставил все на столе.
— Только без блюдец, — предупредил отец. — Пусть не думают, что мы тут пускаем пыль в глаза.
— А вдруг они пьют из блюдец?
— Да… Тогда поставь рядом с чашками.
Дверь из кухни выходила в коридор, который вел сперва к небольшой, обшитой деревом комнате. Там стоял ореховый стол, стул и сверкающий бакелитовый телефон — вероятно, он соединялся с городской сетью, а не красовался просто так, как у старика Мадженты. Дальше была главная прихожая, выложенная плиткой: если идти по коридору, взгляд упирался прямо во входную дверь. Справа и слева располагались гостиные. В каждой имелось широкое панорамное окно, выходившее на главную площадь, верхняя треть окон была отделана призмами «Люксфер», благодаря чему в помещение проникало больше света. Отделка комнат показалась мне восхитительной — разные сорта линолеума «под дерево». Мебель, хоть и изношенная, все еще годилась к употреблению. В рисовальной висела пара полотен Веттриано. Под ними стояла стеклянная витрина с достопримечательностями, оказавшимися здесь во время Локализации. Среди разношерстного антиквариата виднелись три шахматные фигурки, грубо вырезанные из слоновой кости, украшенный орнаментом церемониальный меч, искусно расписанное яйцо и несколько необычных медалей с надписью «XCIV Олимпиада». Для такого захолустья — впечатляющая коллекция. Но, как мы уже знаем, Восточный Кармин некогда был городом куда более населенным и значительным. Пока что я видел столько изобилия и роскоши разве что в доме у Марена, когда Констанс представляла меня родителям. Тогда случился неловкий момент — Констанс ушла сказать дворецкому, что к ужину нужен лишний прибор, а господин Марена, забыв, кто я и что здесь делаю, принял меня за лакея. Я не знал, что и сказать, и если бы Констанс вовремя не вернулась, наверное, мне пришлось бы разливать чай и подавать крекеры.
Лестница прямо напротив входной двери была винтовой. Лестничный колодец служил одновременно и световым — сквозь остекленный световой фонарь виднелся блестящий гелиостат над домом.
Поднявшись по скрипучим ступенькам на второй этаж, мы нашли там три спальни — без излишеств, но удобные. В каждой стояли: кровать, комод, стул, пресс для брюк и письменный стол с бланком почтовой бумаги на нем. «Восточный Кармин — ворота в Красные края», — гласил бланк. Еще в спальнях были латунные рефлекторы, которые могли изгибаться под углом и посылать свет куда нужно.
— Я займу ту, что выходит окнами на фасад, — заявил отец и стал обследовать свою комнату. После краткой разведки я выбрал спальню, выходившую на противоположную сторону дома. Там было посветлее, чем в третьей, а окна смотрели на закат. Я уже собрался наведаться на третий этаж, как вдруг остановился: в доме был еще кто-то. На лестнице беспорядочно громоздились картонные коробки и стоял резкий запах. И еще — музыка.
— Боже, — сказал подошедший отец. — Это же «Охрахома»!
Я тоже знал это, хотя никогда не видел либретто. Музыкальные шоу были делом привычным — во всех городах предписывалось устраивать не меньше двух представлений в год. А вот работающий фонограф считался редкостью. Восковой цилиндр остался единственным разрешенным средством звукозаписи, и на владение им требовалось разрешение Совета, возобновляемое каждый год. Эта музыка была некоторой компенсацией за сломанный фонограф в Гранате, но все это, так или иначе, выглядело странно.
— Привет! — крикнул я.
Никто не отозвался.
— Оставляю все в твоих умелых руках, — нервно сказал отец. — Мне надо заполнить форму на перенаправление нашей почты, до того как появится главный префект. Может, пригласишь нашего хозяина на ужин?
И, не дожидаясь ответа, он поспешил вниз по лестнице.
Я снова позвал невидимого хозяина — с тем же результатом — и решил взобраться по ступенькам. Я уже видел коридор третьего этажа, когда почувствовал, что глаза мои слезятся, и чихнул. К десятой ступеньке я чихал уже беспрерывно и очень сильно, все это болью отдавалось в голове. От слез все поплыло перед глазами. Пришлось срочно отступить на площадку второго этажа, где чиханье закончилось так же внезапно, как началось. Я вытер глаза платком и сделал новую попытку. На девятой ступеньке и шестом чиханье я сдался и вернулся вниз, слегка сконфуженный, с текущим носом. Тут музыка прекратилась — не потому, что прозвучали финальные аккорды или кончился завод: казалось, иголку сняли с цилиндра. Послышался звук отодвигаемого стула. Хозяин был дома.
— Привет! — сказал я как можно вежливее. — Меня зовут Эдди Бурый. Мы с отцом хотим знать, не придете ли вы к нам на ужин?
Молчание.
— Привет! — повторил я.
Внизу скрипнула ступенька. Я обернулся. Но это оказался не отец, а — удивительное дело — апокрифик, который поднимался по лестнице. Он никак не отреагировал на мое присутствие. Мне пришлось отступить на шаг, иначе он столкнулся бы со мной. Только тут я осознал, что он и есть хозяин — один или вместе с тем, кто двигал стулья наверху.
— Экс-президенты — все серферы, — говорил он, взбираясь по лестнице, — и не орите на меня, господин Варвик.
Я проигнорировал его, согласно протоколу, при этом заметил, что апокрифик ни разу не чихнул, и медленно побрел к себе — распаковывать вещи.
Одежду я аккуратно сложил в три ящика, один над другим, на случай инспекции, но все личные вещи оставил в маленьком чемоданчике. Я взял его с собой, ибо чемоданчик был единственным личным пространством человека: два кубических фута, которые принадлежат одному тебе. Правило это соблюдалось так строго, что без разрешения ближайшего из родственников чемоданчик не могли вскрыть даже после смерти. Была тут и оборотная сторона: все, что я оставлял дома, не подпадало под правило о частной жизни 1.1.01.02.066, а значит, могло быть обнаружено и конфисковано. И в случае необходимости меня бы наказали. Приходилось носить с собой все, что не соответствовало правилам.
Конечно же, в большинстве чемоданчиков перевозилась контрабанда: сверхнормативные ложки, незаконно присвоенные цвета, предметы, технологии которых утратились с Большим скачком назад. Но еще чаще люди возили в них частные собрания предметов, выпущенных до Явления. То была неофициальная валюта, к тому же не подверженная инфляции. Голова от куклы стоила как чай с легкой закуской, а красивое украшение — как уик-энд в Красном бассейне.
У каждого было что-нибудь, оставшееся от Прежних, просто потому, что они оставили много всего. Моя скромная коллекция насчитывала: фальшивый черепаховый гребень со всеми целыми зубьями, металлические пуговицы, несколько монет, половину телефонной трубки, пластмассовую гоночную машинку, но главное — моторчик размером с лимон. На нем была надпись «Пер. Мот. Комп., Мк6b 20В»: вероятно, он служил начинкой для какого-то домашнего прибора. Я нашел его в реке, в миле за Внешними пределами Нефрита, — длинный, плавный изгиб благоприятствовал охоте за артефактами. Я спокойно собирал пуговицы и вдруг наткнулся на моторчик, а дальше там оказалось еще много чего. Тем утром я вернулся в город с кучей красных пластмассовых штук и блестящей металлической игрушкой, которая оказалась ярко-голубой.
Главный инспектор по улову артефактов немедленно устроил поход в те места. Выяснилось, что через остатки старой деревни недавно прорыли канал. Хотя он был в трех часах ходьбы в сторону Дикого поля и находился ближе к поселку Зеленя, власти Нефрита объявили это местом цветных находок и шесть лет выгребали оттуда всякие штуковины насыщенных оттенков. Совет был крайне признателен мне. Я удостоился двухсот баллов и разрешения сохранить моторчик, что было знаком благосклонности: согласно правилу 2.1.02.03.047, любые материальные воплощения доскачковых технологий подлежали «выведению из строя» — обычно это означало несколько ударов кузнечным молотом. Мой моторчик, конечно же, не работал. В момент находки. Через полгода, хорошо высохнув, он снова принялся за старое, но делал это медленно и только в ветреную погоду. Об этом так никто и не узнал: его конфисковали бы, несмотря ни на какие прошлые решения.
Вернувшись на кухню, я обнаружил, что чайник весело посвистывает и уже наполовину выкипел. Я стал доливать воду, и тут в заднюю дверь кто-то тихонько постучал. Открыв ее, я увидел бледного молодого человека с крохотным носом и такими большими глазами, что он выглядел постоянно удивленным. Парень нервно мял собственные руки. Казалось, он в смущении.
— Мастер Эдвард? Меня зовут Северус С-7. Я городской фотограф и редактор «Восточнокарминского Меркурия». Не хотите ли печенья?
Поблагодарив, я взял одно из открытой пачки.
— Ну как вам?
— Честно говоря… песчаное.
Молодой человек принял подавленный вид.
— Я боялся этого. Мне пришлось положить песок вместо сахара. В наших краях так сложно достать ингредиенты… Я надеюсь найти поставщика продуктов для кулинарии. Вы не знаете никого?
Отец моего приятеля Фентона управлял фабрикой декоративного оформления пирожных, принадлежавшей Коллективу. Я сказал о нем Северусу.
— А что вы предлагаете? — спросил я.
Существовали большие различия между легальным бартером и нелегальной продажей за наличные на бежевом рынке.
— Есть немного парящих предметов, — сказал он, порылся в кармане, достал кожаный мешочек и с ухмылкой опорожнил его.
Весьма невыразительная коллекция, сказал бы я, с полдюжины тусклых металлических штук: они качались в воздухе, пока не зависли на стандартном уровне — примерно на расстоянии ярда от нижней точки кухонного пола, которая располагалась у шкафа с метелками. Во время прогулок мне случалось находить похожие штуки и покрупнее, а у старика Мадженты одна была такого размера, что порой служила столиком. Но тут ведь Внешние пределы! Я не хотел обидеть Северуса.
— М-да… впечатляет. Думаю, с этим можно двигаться вперед… А еще есть?
Он объяснил, что сейчас распахивают Восточное Поле, а именно там парящие предметы обычно всплывают из свежеразрытой земли. У его семьи есть права на предметы, извлеченные из земли. Я пообещал связать с Фентоном — вдруг нарисуются перспективы бизнеса? — и отфутболил пальцем одну из штуковин побольше. Та отлетела на другой конец кухни, а потом лениво подплыла к остальным.
— Странно, — сказал Северус. — Еще печенья?
— Нет, спасибо.
— Очень разумно с вашей стороны. Не дадите ли интервью «Восточнокарминскому Меркурию»? Нашим читателям будет интересно узнать, какие вы забавные и самовлюбленные там, в центре Коллектива.
Я поблагодарил, объяснив, что сейчас очень занят, а чуть попозже, может, и выкрою время. Северус ответил, что это будет здорово, но все медлил прощаться.
— Чем еще могу служить?
— Простите, что забегаю вперед, мастер Эдвард, но в городе есть рынок билетов с открытой датой на предъявителя, и если…
— Я ничего не продаю. — Свой ответ я сопроводил улыбкой: мол, я тебя не выдам. — Мне нужен мой билет, чтобы вернуться домой.
— Конечно. Но я могу предложить… ммм… двести баллов. Наличными.
Для серого это было очень много — двести баллов в виде передаваемой суммы, а не записей в книге поведения. И это было очень много для меня. Можно выбраться в хорошее место с Констанс вечером… И не один раз. Но если я не вернусь в Нефрит, зачем мне эти баллы?
— Нет, мне без билета никак.
Северус извинился, сказал, что охотно поговорит со мной, когда я освобожусь, и удалился. Я пополнил сахарницу из наших с отцом запасов, потом пошел в рисовальную.
— Вот удивительно, — сказал я отцу, который сидел у окна и вел неравную борьбу с кроссвордом. — Мне только что предложили купить мой билет на предъявителя.
— Внешние пределы — не для всех, — заметил он, не поднимая головы. — Но ты ведь не продал?
— Нет, конечно.
— Ну и хорошо. И не давай билет префектам на сохранение — вдруг они сами его продадут.
Поблагодарив отца за совет, я спросил его, знает ли он, кто наш хозяин.
— Три по вертикали, — пробормотал он. — Ласковое обращение к детям и женщинам. Десять букв, начинается на А, кончается на К.
— Апокрифик.
— Апокрифик? А что, пойдет.
И он тут же, не задумываясь, вписал слово.
— Да нет, папа. Наш хозяин — апокрифик.
— Чтоб его… — Отец принялся стирать ответ, наверное, уже в шестой раз. — Апокрифик. Ты ведь не пригласил его на ужин?
— И вообще с ним не говорил, — ответил я, расставляя на столике молоко, сахар, чай и тоже усаживаясь у окна. — А раз его не существует, то его там нет, даже если он там.
— Их все время где-то нет, в том и суть. Ласковое обращение к детям и женщинам. Гм.
Тут в дверь позвонили.
— Открой, пожалуйста. — Отец отложил газету, подтянул галстук и с достоинством встал у камина. — Это, наверное, главный префект.

Серая и Салли Гуммигут

1.2.31.01.006: Каждый замеченный в недоплате или переплате за товары или услуги карается штрафом.

Я встал с колотящимся сердцем. Отполировал носки ботинок сзади о брюки и направился к двери. Но за ней оказался вовсе не главный префект.
— Ты! — воскликнул я при виде той самой загадочной грубиянки, что угрожала сломать мою челюсть в Гранате.
Я испытал сложную смесь восторга и смятения и со стороны, должно быть, выглядел остолбеневшим. Как и она, собственно. На секунду на лице ее отразилось сомнение, сменившееся непроницаемым выражением.
— Вы знаете друг друга? — раздался строгий голос женщины, которая стояла за моей прекрасной незнакомкой.
Видимо, то была Салли Гуммигут, желтая префектша. Как и Банти Горчичная, она была одета с ног до головы в яркую синтетически-желтую одежду — хорошо сшитые юбка и жакет. Более того: желтыми были серьги, головная повязка и ремешок часов. Мозг мой тут же среагировал на нестерпимо яркий цвет; наряд Салли Гуммигут приобрел гниловато-сладкий запах бананов. Правда, это был не запах, а лишь ощущение, что такой запах мог бы от нее исходить.
— Да! — заявил я без размышлений. — Она сказала, что сломает мне челюсть!
Очень серьезное обвинение. Я почти сразу же пожалел, что выдвинул его. Ведь в семействе Бурых нет доносчиков.
— Где это случилось? — спросила префектша.
— В Гранате, — тихо ответил я.
— Джейн, это правда? — строго обратилась она к девушке.
— Нет, мадам, — ответила та ровным голосом. Кто бы сказал, что тем утром она мне открыто угрожала? — Я никогда не встречала этого молодого человека. И в Гранате никогда не была.
— Что тут происходит? — спросил отец, который вышел в холл: ему надоело стоять в изящной позе, положив локоть на каминную полку.
— Салли Гуммигут. — Женщина протянула ему руку. — Желтый префект.
— Холден Бурый, — представился отец, — цветоподборщик в отпуске. — А это?..
— Джейн С-23,— объяснила Гуммигут. — Ваша служанка. Боюсь, у нее не слишком хорошие отзывы, но больше, увы, никого нет. Вы имеете право загружать ее работой один час в день, остальное — по личной договоренности. Заранее прошу прощения за возможные выходки. У Джейн с поведением… проблемы.
— Только один час? — удивился отец.
— Да. Вам придется самим раскладывать вымытую посуду и заправлять постель, уж извините, — пожала плечами госпожа Гуммигут. — Сверхзанятость просто свирепствует. Слишком много серых на пенсии, скажу я вам, и не приносят никакой пользы.
— Но ведь можно нанимать их за плату, — заметил отец.
Ответом был издевательский смешок — префектша и мысли не допускала, что отец может говорить всерьез. Правила выхода на пенсию были общими для всех цветов: после пятидесяти лет работы на Коллектив вы могли делать что душе угодно, а любая работа оплачивалась дополнительно. «Лучшие серые, — как-то поведал мне наш желтый префект, — это те, кто подхватывает плесень в день выхода на пенсию».
— Привет, Джейн. — Отец, видимо, больше не надеялся добиться ничего толкового от госпожи Гуммигут. Он скользнул взглядом по значкам «Вспыльчивая» и «Ненадежная» под ее серым кружком. — Не сделаете ли нам печенья? Скоро придут остальные префекты.
Та сделала книксен и собралась было покинуть нас, но Салли Гуммигут еще не закончила.
— Подожди, пока тебя не отпустят, — велела она и прибавила чуть приветливее: — Господин Бурый, ваш сын утверждает, что встречался с Джейн раньше и что она угрожала ему физическим насилием. Я хочу знать, как обстояло дело.
Отец посмотрел на меня, потом на Джейн, потом на префектшу. Когда желтый начинает расследование, никогда не знаешь, чем оно закончится. Недонесение о чем-либо иногда оказывается хуже самого правонарушения. Но хотя Джейн и угрожала сломать мне челюсть, я не желал ей неприятностей. А неприятность вырисовывалась немалая. Угроза нападения приравнивалась к нападению: правила почти не делали различия между намерением и его реализацией.
— Ну так что, Эдди? — обратился ко мне отец. — Ты ее видел?
— В Гранате, — промямлил я, размышляя, как бы не потерять баллов за разбазаривание времени префекта посредством ложного обвинения. — Этим утром, перед отходом поезда.
— Значит, вы ошиблись, — сказала префектша. На лице Джейн отобразилось видимое облегчение. — Вы ее видели в поезде?
— Нет.
— Гранат в пятидесяти милях отсюда. Кроме того, этим утром она занималась полезной работой по приготовлению завтрака. В день у нас проходит только один поезд и направляется на север. Может быть, вы ошиблись, мастер Бурый.
— Да, — выдохнул я, словно камень с души свалился. — Да, это явно был кто-то другой.
— Отлично. Иди, девочка, — приказала Гуммигут.
Джейн без единого слова направилась на кухню.
— Главный префект скоро посетит вас, — продолжила она, обращаясь теперь к отцу, — а пока что не могли бы вы посмотреть кое-кого из серых? Они жалуются на здоровье. Если вы подпишете акт о симуляции, я смогу снять баллы с этих серых лодырей и поучить их уму-разуму. Это займет от силы минут десять.
— Гм… Я сделаю все, что смогу.
Отца явно покоробило такое отношения к собственным работникам. Желтые занимались распределением рабочей силы, то есть серых. Некоторые делали это хорошо, другие плохо. Госпожа Гуммигут, очевидно, принадлежала ко вторым.
Наконец префектша ушла. Я медленно побрел по коридору на кухню, где с равнодушным видом возилась Джейн. Я встал в дверях, но она не повернулась в мою сторону. А вдруг я и вправду ошибся? Разве можно проделать за утро сто с лишним миль, если не ехать на поезде? Однако, взглянув на девушку, я понял, что это была она — по знакомому холодку в груди, и потом, разве найдется второй такой же нос?
— Как это вам удалось? — спросил я. — Смотаться за одно утро в Гранат и обратно?
— Смотаться?
— Я собираю устаревшие слова. «Смотаться» — значит «совершить поездку за сравнительно короткий срок».
— А знакомо тебе слово «мудак»?
— Нет, еще нет. А что оно значит?
— Я не знаю. Но думаю, оно к тебе вполне подходит. И я вовсе не «смоталась» в Гранат — вы меня с кем-то спутали. Вы ведь смотрели на мой нос только что?
— Нет, — солгал я.
— Нет, смотрели.
— Ладно, — я испытал внезапный прилив храбрости, — смотрел. И что с того? Он похож на…
— Мой долг — предупредить вас.
— О чем?
— О том, что случится, если в моем присутствии говорить слова «нос» и «симпатичный».
Я принял это за шутку и рассмеялся.
— Да ладно тебе, Джейн!
В ее глазах снова сверкнуло бешенство. Та же самая девушка, без всяких сомнений.
— Я разве говорила, что ты можешь обращаться ко мне по имени?
— Нет.
— Вот что, красный. Выслушай меня. Нам не о чем говорить. Мы никогда не встречались, между нами нет ничего общего. Ясно? Через месяц ты вернешься к своей жалкой серой жизни в Гайморите или где там еще. Главное, чтобы подальше от меня.
И она вновь принялась отмеривать муку. Я стоял безмолвно, не зная, что сказать или сделать. Никогда мне еще не попадались такие прямолинейные люди: все равно что разговаривать с префектом в обличье двадцатилетней серой девушки.
— Есть ли пожелания насчет жира? — спросила Джейн, держа в руках два горшочка. — Растительный дороже, но восстановленный животный может содержать следы какого-нибудь гражданина. Не знаю, насколько вы брезгливы там, в центре Коллектива.
— Не особенно. А кем был тот самозванец-серый в магазине красок?
Знай я эту девушку лучше, я бы промолчал. После краткой паузы она схватила первое, что попалось под руку, — большую кулинарную вилку — и метнула в мою сторону. Вилка, звеня, вонзилась в косяк. Я уставился на дрожащую рукоятку дюймах в пяти от своего лица, потом взглянул на Джейн: та пришла в такое бешенство, что кровь бросилась ей в лицо. Хорошенький носик был у этой девушки или нет, но темпераментом она обладала бурным.
— Хорошо, хорошо, — успокоил я ее. — Мы никогда не встречались.
В дверь позвонили. Вообще-то Джейн, как служанка, должна была открыть, но она не шелохнулась.
— Я открою.
Джейн ничего не сказала. Я вышел, но тут же вернулся, показал на вилку, все еще торчавшую в косяке, и спросил:
— Ты ведь не собираешься убить меня?
— Нет.
— Рад это слышать.
— Не здесь. Слишком много свидетелей.
Вероятно, на лице моем отобразился шок, и Джейн позволила себе сухо улыбнуться.
— Это шутка? — продолжал допытываться я.
— Да.
Но, как выяснилось позже, это была вовсе не шутка.
И опять, вопреки ожиданиям, гостем оказался не главный префект, а морщинистая старуха с розовыми щечками и радушной ухмылкой. Платье показалось мне сперва темно-винным, но выяснилось, это натуральный пурпур — просто я видел только его красную составляющую. Под ярким кружком синтетического пурпурного цвета виднелись значки заслуг и перевернутый значок главного префекта — женщина когда-то занимала этот пост. Я невольно выпрямился. В руках она держала кекс — простой, без начинки, но с неожиданно богатым украшением: ярко-красная замороженная вишня поверх снежно-белой сахарной глазури.
— Новый цветоподборщик? — недоверчиво спросила она. — Вы же только из песочницы выбрались.
— Это мой отец, — объяснил я. — Он осматривает симулянтов вместе с госпожой Гуммигут. Чем могу помочь?
— Надо привыкнуть к тому, что цветоподборщики теперь так молоды, — вздохнула она, словно не слышала моих слов. — Добро пожаловать в Восточный Кармин.
Я поблагодарил женщину, и она поведала мне, что ее зовут вдова де Мальва, что она очень хорошо видит пурпурный цвет и что она наша соседка — живет в следующем доме. Рассказав нудную, но, к счастью, более-менее короткую историю про жуткую промышленную аварию, после которой трем семействам пришлось с боем добывать уборщика, старушка наконец предложила мне кекс.
— Большое спасибо, — сказал я. — И еще с вишней! Не хотите ли войти?
— Честно говоря, нет. — Она сделала паузу и пододвинулась ко мне ближе. — Вы только что приехали, а потому надо вас предупредить насчет госпожи Ляпис-Лазурь.
— Вот как?
— Именно так. Сладкие речи, показная любезность… а на самом деле она прирожденная законченная лгунья, которую почему-то еще не пожрала гниль. Пустить бы ее на мыло — куда больше пользы для города.
— Она вам несимпатична?
— Что вы! — воскликнула де Мальва оскорбленным тоном. — Мы с ней близкие старинные друзья. И вместе ведем учет явлений призраков. Кстати, вам доводилось их видеть?
— В последнее время — нет, — ответил я, удивленный тем, что бывшая префектша предается такому ребячеству.
— А еще мы руководим Восточнокарминским обществом реконструкции. Не желаете вступить?
— И что же вы реконструируете?
Вопрос мой выглядел резонным: реконструировать оставалось разве что сцены из «Жизни» Мэнселла, но это было бы смертельно скучно, даже думать не хотелось.
— Мы реконструируем каждый вторник предыдущую пятницу, а в субботу по утрам — четверг следующей недели. Когда участвует весь город, это так весело! В конце года мы реконструируем самые примечательные события. А иногда занимаемся реконструкцией реконструкций. Мне кажется, вы кое-что забыли.
Я ничего не произнес в ответ, и она показала на кекс.
— Полбалла, пожалуйста.
Цена была запредельной даже для женщины, которая хорошо видит пурпурный цвет.
— Но если вы не захотите есть, я охотно выкуплю его с удержанием семидесятипятипроцентной таксы за передачу из рук в руки.
— Кекс?
— Вишню.
— А можно ли купить кекс без вишни? — спросил я после недолгого размышления.
— Это как же?! — обиделась старуха. — Кому нужен кекс без вишни?
— Что такое, мама? Проблемы?
Эти слова принадлежали человеку, который только что поднялся по крыльцу из трех ступенек. На нем были длинные одежды префекта — видимо, чистый пурпур. Главный префект, никакого сомнения. То был мужчина средних лет, высокий, атлетически сложенный, относительно приветливый на вид. Его сопровождали двое в ярких одеяниях, буквально лучившиеся властностью, — явно остальные префекты.
— Господин Бурый не желает платить за кекс, который я ему принесла.
Главный префект смерил меня взглядом.
— Вы слишком молоды для цветоподборщика.
— Извините, господин, но я не господин Бурый, я его сын.
— Тогда почему вы сказали, что вы и есть господин Бурый? — подозрительно спросила де Мальва.
— Я этого не говорил.
— А! — возмутилась старуха. — Так вы обвиняете меня во лжи?
— Но…
— Итак, вы отказываетесь платить? — спросил главный префект.
— Нет, господин префект.
Я отдал деньги старушке, которая хихикнула себе под нос и убралась прочь.
Главный префект де Мальва — как предполагал я, хотя он не представился, да и никогда не представился бы нижестоящему, — вошел в дом и оглядел меня так, словно я был куском говядины.
— Гм, — выдал он наконец. — На вид довольно здоровый. Вы яркий?
Слова эти отдавали двусмысленностью. «Яркий» могло значить «умный» или «обладающий высокой цветовой чувствительностью». В первом случае вопрос был допустимым, во втором — нет. Я решил ответить двусмысленностью на двусмысленность.
— Полагаю, что так оно и есть, господин префект. Располагайтесь в комнате, чувствуйте себя как дома.
Вместе с лиловым пришли также синий и красный префекты — Циан и Смородини. Циан выглядел вполне пристойно, но Смородини казался совершенно чокнутым. Я усадил их и поспешил на кухню.
— Префекты уже пришли, Дже… — Я запнулся и продолжил: — Послушай, если не называть тебя по имени, то как же тебя называть?
— Самое лучшее, если ты вообще не будешь со мной говорить. Но если бы в тебе была хоть капля самоуважения, ты бы назвал меня по имени.
То был открытый вызов. Я оглянулся — нет ли в пределах ее досягаемости острых предметов — и обнаружил лишь взбивалку для яиц.
— Ладно. Джейн, префекты уже…
Я никогда не думал, что от венчика может быть так больно. Впрочем, до того их в меня не метали. Металлическая штука попала мне в лоб. Уже одно это — не считая заносчивости, неуважения и плохих манер — могло стоить ей минимум пятидесяти баллов, если бы я сообщил властям. А мне досталась бы десятипроцентная премия от этой суммы — за то, что сообщил.
— Так ты никогда не получишь ни баллов, ни положительных отзывов, — сообщил я, потирая лоб. — Как ты собираешься дальше жить? — Она устало взглянула на меня. — А у тебя вообще есть баллы или положительные отзывы?
— Нет.
— И ты не считаешь, что это плохо?
Джейн обернулась и уставилась на меня умным, проницательным взглядом.
— То, что плохо, и то, что хорошо, определяется не только Книгой правил.
— Неправда. — Меня шокировала сама идея, что может существовать другой кодекс поведения, стоящий выше Книги. — Книга правил как раз и указывает нам, что правильно, а что неправильно. Предсказуемость правил и их безусловное соблюдение есть основа основ…
— Печенье еще не готово. Я принесу его позже. Возьми пока чай.
— Ты слышала, что я сказал?
— Я, типа, выключилась в этот момент.
Я взглянул на нее как только мог сурово, скорбно покачал головой, отчетливо произнес: «Эх ты», взял поднос и вышел из комнаты, всем своим видом стараясь выражать неодобрение.

Префекты

1.1.06.01.223: Должность префекта могут занимать только граждане с цветовосприятием от 70 % и выше. Если таковых не находится, ее может временно занимать гражданин с более низким цветовосприятием, до тех пор, пока не найдется подходящая кандидатура.

Когда я вернулся в гостиную, префекты обсуждали Трэвиса Канарейо с его поджогом почты. Я не мог отделаться от мысли, что сжигать письма умерших — это не проступок, а благодеяние. Что еще более любопытно, я не мог не заметить, что члены Совета в мое отсутствие опустошили сахарницу. Я разливал чай со всей возможной вежливостью, но руки мои дрожали. Префекты всегда заставляли меня нервничать, в особенности если за мной числился недолжный поступок.
— Итак, мастер Бурый, — вопросил главный префект, — чего нам от вас ожидать?
— Я всемерно постараюсь быть достойным и полезным членом Коллектива в течение своего краткого пребывания здесь, — прибег я к стандартному ответу.
— Конечно постараетесь. Восточный Кармин не место для лодырей, бездельников и дармоедов.
Несмотря на улыбку, префект ясно высказывал предупреждение. Я это так и воспринял.
— Путешествие — это немалая привилегия, — продолжил он, — но оно может привести к распространению дисгармонии, не говоря уже о плесени. Какова причина вашего путешествия, мастер Бурый?
— Я прибыл сюда для участия в переписи стульев, господин префект.
Префекты переглянулись.
— У вас есть на этот счет соответствующие распоряжения?
— Да, господин префект.
— Салли непременно захочет помочь, — пробормотал Смородини.
— Чтобы научиться смирению? — спросил де Мальва, глядя на мой значок.
— Да, господин префект.
— Надеюсь, это будет полезный опыт для вас, мастер Бурый. Вы обесчестите свой род, если промотаете весь красный цвет, который ваши праотцы добыли с таким трудом.
— Да, господин префект.
Скандал в семействе Бурых, увы, стал всеобщим достоянием. Три поколения назад один мой эксцентричный предок, Пирс Сангини, у которого было больше красного цвета, чем ума, решил жениться на серой. Он был префектом и отдаленным потомком первокрасного. Имя и цвет его сгинули в этом браке. Сын его обладал цветовосприятием всего в 16 % — это был ужасающий упадок рода. С тех пор мы, Бурые, пытались вернуть себе прежнее положение. Женитьба выглядела немыслимо скандальной даже по сегодняшним меркам — но правил не нарушала. Никому не запрещалось жениться по любви, просто это не имело смысла. Как гласила пословица: «Хочешь, чтобы твои внуки тебя ненавидели? Женись на девушке из низкоцветных».
Я разливал чай, префекты болтали друг с другом, но внезапно воцарилось молчание: вошла Джейн с печеньем. Смородини и Циан, казалось, несколько забеспокоились и даже слегка отпрянули при ее приближении. Я понял, что ненависть Джейн не знала границ. Она ненавидела не только меня, а всех вышестоящих. Значит, в ее неприязни ко мне не было ничего личного. Передо мной забрезжил слабый проблеск обманчивой надежды — по крайней мере, теперь было от чего отталкиваться.
— Благодарю, Джейн, — сказал де Мальва, единственный, кого не смущало ее присутствие.
— Господин префект, — произнесла она, ставя дымящееся, сладко пахнущее печенье на столик.
Циан и Смородини внимательно наблюдали за ней.
— Ложка упакована, к походу готова? — спросил Смородини с неуместным вызовом.
Джейн презрительно посмотрела на него, сделала реверанс — скорее по привычке, чем из вежливости, — и удалилась.
— Ну, об этой я жалеть не стану, — пробурчал Смородини. — Почти совсем неуправляемая.
— Но отлично работает, несмотря на свою антисоциальность, — заметил де Мальва. — И нос очень курносый.
— Очень, — согласился Циан.
После этого префекты прекратили беседу и жадно набросились на печенье.
Есть вместе с ними без приглашения считалось дурным тоном, а потому я тихо сел и приличествующим образом сложил руки на коленях. Мысли мои вновь перекинулись к Джейн. «Ложка упакована» — эти слова Смородини могли относиться только к перезагрузке. С собой брали очень немногое, но ложку — обязательно. Как и Трэвиса Канарейо, Джейн ожидал ночной поезд на Смарагд, где ее поучат хорошим манерам.
— А печенье у нее вышло хорошее, — сказал Смородини, беря еще одну штуку.
— Пожалуй, стоит балла, — отозвался Циан.
— Это ей не поможет, — заметил Смородини, и все засмеялись.
— Мастер Бурый, — обратился ко мне главный префект, обмакивая печенье в чай, — думаю, что я буду хранить ваш обратный билет у себя, ради безопасности. В городе есть элементы, желающие совершить незаконную поездку. Кстати, вас не просили его продать?
— Нет, господин префект, — не моргнув глазом ответил я.
Пусть тайное предложение Северуса останется тайной.
— Если вы доложите нам о таком случае, то получите десять баллов.
— Буду знать, господин префект, спасибо.
— Прекрасно. Тогда отдайте его мне.
— Я… э-э-э… хотел бы хранить его у себя, если вы не против.
— Еще как против, Бурый, — резко ответил де Мальва. — Или вы полагаете, что здесь, на границах, мы небрежно относимся к своим обязанностям? Если ваш билет с открытой датой на предъявителя украдут, ваши возможности расширить свой кругозор будут существенно урезаны.
И действительно: из-за несовершенства правил выходило так, что такой билет нельзя было оспорить или отобрать. Поэтому такой документ был бесценным для каждого, кто хотел совершить нелегальную поездку. Отсюда и двести баллов, которые предлагал Северус.
— Нет, господин префект, но…
— Никаких «но», — отрезал Смородини. — Делайте, как говорит главный префект, или мы поставим вопрос о штрафе за серьезную непочтительность.
Все трое уставились на меня. Неодобрительные взгляды префектов привели меня в расстройство. Я протянул свой билет де Мальве. Тот без единого слова сунул его в карман. В этот самый момент главная дверь открылась и показался мой отец — похоже, у них с госпожой Гуммигут вышел спор.
— Я заявляю, что это симуляция, — говорила та. — А тот, кто думает иначе, еще не в полной мере столкнулся со способностью серых изворачиваться и лгать.
— Вы ошибаетесь, — возразил отец ровным, как того требовала обстановка, голосом. — Я утверждаю, что это насморк, а следовательно, их отсутствие на работе законно, согласно Приложению III.
— Из-за несчастных случаев на производстве обострилась нехватка рабочей силы, — не сдавалась Гуммигут, в основном из-за де Мальвы, — а из молодых ахроматиков в ближайшее время никто не достигнет шестнадцати. Насморк может вызвать экономический крах города.
— И кое-что похуже, — уже тверже возразил отец. — Насморк способен перерождаться в П-пле-сень, и если не следить за этим, разразится катастрофа.
Он не преувеличивал. Много лет назад Южный Зеленый сектор остался совсем без граждан из-за плесени и только сейчас стал оправляться от потрясения. Предшествовал ли этому насморк или нет, неведомо, но эпидемии плесени начинались, как правило, самым банальным образом.
К счастью, обязанности хозяина дома отвлекли отца от спора.
— Простите за опоздание, — сказал он, подходя к собравшимся. — Старший инспектор Холден Бурый, цветоподборщик в отпуске.
— Джордж Стэнтон де Мальва, главный префект.
Затем лиловый представил других префектов. Отец, поклонившись, обменялся рукопожатиями с Цианом и Смородини, потом попросил меня принести свежего чаю себе и госпоже Гуммигут. Я перепоручил это дело Джейн, которая поставила чайник на плиту без единого слова.
— Вам попадались следы бандитов по дороге? — услышал я, снова входя в гостиную.
— Никаких. А здесь, далеко на западе, они есть?
— Предосторожности никогда еще не мешали. Два года назад пассажиры одного поезда были освистаны и стали свидетелями неприличных жестов — в двадцати милях отсюда. Высланный из Синегорода отряд нашел лагерь преступников, но, к счастью, гниль унесла их всех. Бандиты в этих местах особенно подвержены плесени. Думаю, из-за влажности.
— Если честно, — вставила Салли Гуммигут, — для них же лучше.
— В наших краях есть монохромы-фундаменталисты, — сказал отец, — они атакуют цветопроводы. Но уже давно про них ничего не слышно.
— Вот зануды, — пробормотал Смородини.
— Опасное занятие, — заметил отец. — Я об Охристом и его ошибке в самодиагнозе.
— Да, — мрачно согласился де Мальва. — Потеря цветоподборщика всегда прискорбна, а еще этот неправильный диагноз… трагическая потеря для нас. Но может, оно было к лучшему.
Лица его коллег приняли обеспокоенный вид. Я нахмурился. Здесь творилось что-то странное.
— К лучшему? — переспросил отец. — Как это?
Ему ответил Циан, тщательно подбирая слова:
— У нас в городе наблюдались… нарушения в цветоподборе.
Он имел в виду множество лечебных цветов, хранящихся в колориуме. Большая хроматикологическая палитра могла насчитывать тысячи индивидуальных оттенков, во много раз больше, чем отцовская дорожная. Отец спросил, что за нарушения, но де Мальва сказал лишь, что после чая необходимо обсудить это в колориуме, добавив, что положение «крайне щекотливое».
— Вы видели нашу ловушку для молний? — спросила Гуммигут, явно желая сменить тему, в то время как де Мальва взял третье печенье.
— Ее невозможно не увидеть, — ответил отец. — Крайне впечатляюще.
— У нас тут молнии бьют постоянно, — продолжила та. — Поэтому мы регулярно проводим учебные тревоги. Инструкции висят на кухонной двери, с обратной стороны.
Последовала пауза.
— Я так понимаю, — сказал де Мальва, пристально глядя на отца, — что вы были свидетелем происшествия в Национальном магазине красок этим утром?
— Новости разлетаются быстро.
— Мы получили телеграмму от желтого префекта Граната.
Отец подтвердил, что он был там, и кратко рассказал о случившемся. Префекты напряженно слушали.
— Ясно, — заметил де Мальва, когда отец закончил свой рассказ. — Серый, преступно присвоивший цвет, кажется, умер от плесени вскоре после перенесения в тамошний колориум. Они интересовались, известно ли вам что-либо, могущее пролить свет на его личность.
Вернулась Джейн — со свежезаваренным чайником и еще парой чашек, делая все невероятно медленно, чтобы послушать беседу.
— Он был ЛД2,— подумав, сказал отец.
— В Национальный регистр занесено восемьдесят два ЛД2,— заметила Гуммигут, — и чтобы отследить всех, нужно немало времени. Из наших двенадцати ни один не подходит под описание, и по возрасту тоже. Пурпурных, разумеется, не проверяют, поэтому неизвестно, когда и откуда он прибыл.
— Тогда боюсь, что не смогу вам помочь.
— И никаких больше нитей? Ничего больше не хотите нам сказать? Вы или ваш сын?
— Нет.
Я посмотрел на Джейн, которая не отрывала от меня взгляда. Она знала, что мне известно о ее знакомстве с тем серым и что будь на ее месте другой, я бы рассказал об этом. «В семействе Бурых нет доносчиков», — сказал отец, но мне отчаянно были нужны баллы, если я хотел побороться за Констанс. Она любила шоколадки, а они, особенно с цветным центром, стоили дорого. Донести на Джейн значило получить минимум полсотни баллов.
— Нет, господин префект, — эхом откликнулся я.
Джейн закончила сервировать стол и незаметно выскользнула из комнаты.
— Ну что ж, я телеграфирую об этом в Гранат, — сказал де Мальва.
После этого пошла светская болтовня. Отец отказался от печенья, но выпил чаю. Они поговорили о мотополо и о том, что на прошлой ярмарке увеселений команда Восточного Кармина заняла второе место.
Снова вошла Джейн, держа в руках поднос с какой-то запиской.
— Простите меня, — сказала она необычайно вежливо. — Срочное послание для мастера Эдварда.
— Для меня? — удивленно спросил я, однако поблагодарил Джейн, взял письмо, прочел его и спрятал в верхний карман.
Сделав реверанс, Джейн молча удалилась.
— Не хотите ли печенья, мастер Бурый? — предложил де Мальва, когда префекты уже съели почти все. — Весьма хороши.
— Удивительно… пряные, — сказал Циан.
— Своеобычный вкус, — добавил Смородини.
— Вы очень любезны, — ответил я, — но не хочу, спасибо.
Вообще-то я всегда любил печенье, но на этот раз пришлось отказаться. Записка, принесенная Джейн, гласила: «Не ешь печенья».
Затем мы заполнили городскую регистрационную книгу: имена, фамилии, родственники, почтовый код, отзывы, баллы, и сколько какого цвета мы способны видеть. «50,23 %», — указал отец, а я написал: «Теста не проходил». Я обратил внимание, что прямо перед нами был вписан Трэвис. У него был почтовый код, обычно принадлежавший очень влиятельным лицам, — ТО3 4РФ: значит, Трэвис происходил с родины желтых — Медового полуострова. Еще интереснее: 92 % отзывов — положительные. Образцовый гражданин… до того момента, как поджег почту.
— Извините, что могу показаться слишком недоверчивым, — сказал Смородини, когда мы все заполнили, — но если не возражаете… Таковы правила.
Мы расстегнули рубашки, и он сверил наши почтовые коды с записанными в балльных книжках. Потом — еще одна процедура, чуть более долгая: сравнение узора из черно-белых линий на ногтях левой руки и узора в книжке. Наконец префекты ознакомились с нашими отзывами и баллами — и, видимо, вынесли положительное впечатление, так как ничего не сказали. С отзывами у меня было все в порядке — 72 %,— а с баллами не очень. Кроме штрафа за рацпредложение по поводу очередей в столовой, ничего особенного, отсюда 1260 баллов. На двести больше тысячи, дававшей права полного гражданства. Я мог жениться (после прохождения теста Исихары), брать вторые блюда за обедом, носить жилет с рисунком и много чего еще. У отца баллов имелось намного больше ввиду его возраста, профессии и статуса старшего инспектора. А могло бы быть и еще больше — но за потерю лечебной карточки двумя годами ранее с него сняли много баллов. В последний раз, когда мы заговаривали об этом, у отца насчитывалось меньше восьми тысяч, и все они — сверх трех тысяч, определенных мне на выкуп за невесту, — должны были пойти на деревянную теплицу.
— Хмм, — промычал де Мальва, просмотрев данные отца. — Впечатляет.
— Это осталось от моей жены, — просто сказал отец.
— Вот как? — Де Мальва уже не был столь впечатлен. — Прекрасная, наверное, была женщина. Примите наши соболезнования.
— Она погибла от молнии? — спросила Гуммигут с надеждой в голосе.
Отец помолчал, надеясь, что его не станут расспрашивать дальше. Но эти префекты сильно отличались от наших. Старик Маджента мог быть каким угодно дураком и грубияном, но отлично знал, что есть личные вопросы, в которые не стоит совать свой нос.
— Нападение лебедей? — предположил Смородини.
— Плесень, — подчеркнуто ровно пояснил отец. — Наше горе — это наше частное дело.
— Извините, — сказал де Мальва, вернул нам книжки и встал. — Не имею сказать ничего больше.
Префекты прошествовали к главному входу и у двери торжественно обменялись рукопожатиями с отцом.
— Вам потребуется время, чтобы приноровиться к нашим обычаям, — заметил де Мальва, — но я вам помогу. Мы не строги в отношении одежды, называем друг друга по именам. Но полувиндзорские узлы у нас общеприняты, и опоздание к приемам пищи не допускается. Обязательные виды спорта для девочек — сквош и хоккей с мячом, для мальчиков — крикет и неосоккер. Факультативные — теннис, экстремальный бадминтон, крокет, трясование и гребля.
— У вас достаточно широкая река? — спросил отец, который дома частенько садился за весла.
— Ну, все это, скорее, в теории. А на случай дождя у нас есть пазл из девяноста тысяч элементов.
— Но кто-то потерял картинку, — пробурчал Смородини, — а там очень много неба.
— Постановка задач — вот как мы это называем, господин Смородини, — заметил де Мальва. — Молодой господин Бурый завтра получит указания относительно полезной работы от префекта Циана, и я велю красному младшему инспектору показать ему город. В этом году на День основания будет поставлена «Редсайдская история». Если вы желаете поучаствовать пением или игрой на чем-нибудь, моя дочь Виолетта проводит прослушивания. Есть ли еще вопросы?
— Да, — сказал отец. — Что такое трясование?
— Понятия не имеем. Но правила гласят, что дети обязаны заниматься этим.
Вежливое прощание, поклоны, рукопожатия, стандартное прощание — «Разъединенные, мы все же вместе», — и наконец дверь закрылась. Мы с отцом остались одни в холле.
— Эдди…
— Да, папа?
— Будь начеку. Я немало видел странных городов, но такого — ни разу. Кстати, что там такое с Джейн? Префекты как-то испуганно на нее поглядывали.
— Ей нечего терять. В понедельник она отправляется на перезагрузку.
— О! Жаль, что пропадет такой носик.
В дверь позвонили. Это оказался серый рассыльный с известием об очередном несчастье на линолеумной фабрике.
— Но ничего срочного, — нахально прибавил он, — если только вы не умеете приставлять головы обратно.
Отец дал ему на чай, взял походный чемоданчик и направился к выходу.
— Будь начеку, Эдди, — обернулся он. — Подозрительно тут все.
— Робин Охристый и его «нарушения»?
— В том числе. И еще кое-что.
— Да?
— Не клади так много сахара, когда префекты придут снова.
Я вернулся на кухню, где Джейн мыла посуду, и спросил ее, что она положила в печенье.
— Лучше тебе не знать. И если ты думаешь, что, не донеся на меня, ты преуспеешь понятно в чем,  ты жестоко ошибаешься.
— Все не так, — возразил я, стараясь говорить так, будто даже и не задумывался известно о чем.
— Конечно, — язвительно парировала она, — в следующий раз ты скажешь, что бережешь себя для невесты.
— Это… вовсе не плохо, — медленно проговорил я.
Джейн расхохоталась. Не вместе со мной, а надо  мной. Я почувствовал себя униженным и постарался перейти в наступление, задав неуклюжий вопрос:
— Как ты за одно утро скаталась в Гранат и обратно?
— Никуда я не каталась. Это невозможно. И мы никогда раньше не встречались, запомни.
— Я тебе несимпатичен?
— Это требует усилий. Проявлять равнодушие куда легче. Послушай, ты оказал мне услугу, я — тебе. Мы квиты.
— Ничего подобного. Я спас тебя от кучи неприятных вопросов, а ты всего лишь посоветовала мне не есть печенье.
— Если бы ты знал, что   я туда положила, то думал бы иначе.
— Что?!.
— Я закончила, — объявила она, вытирая руки полотенцем и собираясь уходить, — а самое главное, у нас с тобой все закончено. Еще раз попробуешь заговорить со мной — я сломаю тебе руку. Скажешь про мой прелестный вздернутый носик — я убью тебя. Я не придуриваюсь. Мне терять нечего.
— Но ты ведь служанка. Если мне вдруг понадобится получше накрахмалить воротник или еще что?
Зря я это сказал. Я-то хотел только сохранить общение между нами любой ценой — но фраза вышла дурной, грубой. Мои права оказались попраны. Стало абсолютно ясно, кто здесь главный. Она была сама властность. Но не та властность, что дается от рождения, а та, которую сообщают ясная цель и сила.
Она сделала шаг в мою сторону и уставилась на меня — вероятно, соображая, есть ли во мне скрытые глубины. Поняв, что нет, и удовлетворенная этим, Джейн направилась к двери.
— Если что нужно, можешь оставить мне записку.
И она ушла. Я чувствовал себя опустошенным и сбитым с толку. Внешние пределы представлялись мне бесхитростным патриархальным миром, но за то короткое время, что я пребывал в Восточном Кармине, все стало казаться непростым и запутанным — намного сложнее моей небогатой событиями жизни в Нефрите. В свой актив я, однако, мог записать два обстоятельства. Во-первых, от угроз сломать челюсть Джейн перешла к угрозам сломать руку: то был шаг в верном направлении. Во-вторых, что куда важнее, отец отдал мне ложку мнимого пурпурного. Как и любая личная ложка, она несла на себе полный почтовый код: ЛД2 5ТЗ. Сейчас я думаю, что лучше бы мне не предпринимать и не знать ничего, но все сложилось иначе. Хищные ветви дерева ятевео начали склоняться надо мной.

Томмо Киноварный

5.3.21.01.002: Однажды предоставленный почтовый код сохраняется за человеком пожизненно.

— Привет! — сказал парень, позвонивший в дверь получасом позже. — Это ты Бурый?
— Эдди.
— Я Томмо Киноварный. Де Мальва велел показать тебе наши примечательнейшие достопримечательности. Ты сгораешь от нетерпения?
— Уже несколько недель.
— Болото болотом, — заявил он, когда мы выбрались наружу. — Даже тараканы считают эту дыру туалетом. Друзья?
— Друзья.
Громоуловитель на зенитной башне был самым необычным из легко заметных объектов, о чем я и сообщил Томмо, пока мы шли по площади.
— А Желтая Погибель уже поведала, что это ее идея?
— Что-то такое говорила.
— Старая кошелка трезвонит об этом направо и налево. Эта штуковина стоила городу больше трехсот тысяч общественных баллов, хотя на памяти местных только шестеро человек скончались от молний. Причем пятеро — от шаровых, против которых громоуловитель бесполезен. Она устраивает тревоги каждую неделю и требует выставлять стражу, если в небе есть хоть одно облачко. Все это чушь в высшей степени, по-моему. Что скажешь?
Его необузданная прямота понравилась мне почти сразу. Томмо был коренастым и круглолицым, чуть пониже меня ростом, а его стремительные манеры вполне подошли бы и желтому. Под красным кружком у него красовался значок «Бесцеремонный» и еще два: «Мало баллов» и «Главный младший инспектор»; вместе они производили странное впечатление.
Киноварные были известным родом. Некогда они вели крупную торговлю малиновыми красителями — вплоть до ценового скандала, который повлек за собой массовое лишение баллов и изъятие средств. Но они продолжали упорно хранить свою подпорченную гордость и не стеснялись обходить правила, когда хотели. Несмотря на внушительную череду предков Томмо и престижный семейный код ФК6, несколько неудачных браков с низкоцветными — неуклюжие, суетные попытки евгенических экспериментов, как утверждали некоторые, — разбавили фамилию. Теперь Киноварные обладали в основном средним и низким цветоощущением, скатываясь к серым. Бурые шли в гору, Киноварные — под гору. Так и работала система.
— Зайдем на почту? — предложил я. — Мне надо отправить телеграмму.
Здание почты располагалось на углу, как почти везде. Снаружи на стене висела доска с нацарапанным мелом заголовком из «Спектра» — бандиты что-то где-то учинили в очередной раз. Почтовый ящик был мягкого натурального красного цвета — не то что у нас в Нефрите с их насыщенными красками. Я не сразу понял, что ящик натурального цвета и притом сильно поблекший. Оглянувшись вокруг, я заметил, что синтетических оттенков в городе вообще мало.
Я послал телеграмму в Нефрит своему лучшему другу Фентону, в которой просил его выяснить относительно ингредиентов для Северуса и сообщал, что я записал таксономический номер кролика. Но поскольку я не видел кролика, а тем более его штрихкод, пришлось изворачиваться. Первые двенадцать цифр для млекопитающих были такими же, как у нас, но вот дальше возникали проблемы. Я поставил «13» для обозначения отряда, поскольку между грызунами и ежами существовал пробел в коде, потом «2» для рода и «7» для вида. Оставшееся я заполнил произвольными цифрами, не забыв поставить в конце F — femina, то есть самка: даже Фентон знал, что кролик на самом деле был крольчихой. Я нервничал, так как писал откровенную ложь, — но кто об этом узнает? А деньги, которые они мне дали, я уже потратил. Телеграммы в стихах на адрес Констанс я посылать не стал, решив сочинить что-нибудь хоть отчасти приемлемое. Констанс привыкла получать поэтические послания и от меня, и от Роджера Каштана, и планка была задрана достаточно высоко: как я, так и Роджер, не будучи сильны в рифмовании, платили за стихи другим людям.
Когда мы покинули почту, Томмо стал расспрашивать меня о моем житье-бытье. Я рассказал о стычке с Берти Маджентой, о переписи стульев и о Нефрите.
— Есть у нас уклон в сторону зеленых, это правда, но в общем все неплохо: заплесневелые с нами почти не разговаривают.
— А к сети город подключен?
Я кивнул.
— Набор из трех цветов, давление двадцать шесть фунтов. Можно получать большинство оттенков в пределах гаммы. Шестидесятипроцентные насыщенность и яркость.
Томмо тихо присвистнул.
— Вот бы и нам так!
— Восточный Кармин выглядит совсем неплохо, — осмелился заметить я, когда мы снова пошли по площади с ее чисто вымытыми черепицами крыш, мимо центрального фонарного столба и статуи Нашего Мэнселла вдвое больше натуральной величины. Мэнселл покровительственно смотрел на нас, тяжелые брови были навсегда сдвинуты в попытке обдумать какую-то глубокую мысль. — По крайней мере, вы не полностью обесцвечены.
Мы остановились перед ратушей, окрашенной в спокойно-зеленый цвет. Истертые каменные ступени вели на террасу, где шесть каннелированных колонн поддерживали плоский треугольный фронтон высоко над площадью. В поле песчаникового фронтона был вырезан девиз Коллектива: «Разъединенные, мы все же вместе». По обеим сторонам от массивных, в два человеческих роста, дверей висели выцветшие деревянные доски ушедших с именами горожан, чем-либо прославившихся: «ТРЭЙСИ ПЕРСИК, ДОБРАЯ, ЗАБОТЛИВАЯ, УШЕДШАЯ ТАК РАНО — 23 ДЕКАБРЯ 00207», или «ОЛИВ ОЛИВО, УМЕВШАЯ ЖОНГЛИРОВАТЬ ШЕСТЬЮ ДЫНЯМИ, ЕДУЧИ НА ВЕЛОСИПЕДЕ, — 12 АВГУСТА 00450». Было здесь и имя Робина Охристого, выведенное свежей краской: «РОБИН ОХРИСТЫЙ, ПРЕКРАСНЫЙ ЦВЕТОПОДБОРЩИК, ДЕРЖАВШИЙ ПЛЕСЕНЬ НА РАССТОЯНИИ И ЗАЩИЩАВШИЙ ВСЕХ И КАЖДОГО, — 16 ИЮНЯ 00496». Имена располагались согласно ценности их обладателей — крайней, высокой, повышенной, умеренной, которая порой устанавливалась необычным способом: жителей просили подать записочки с характеристикой кандидата.
— Хорошо, что они покрасили ратушу, — заметил Томмо. — Этот идиотский громоуловитель высосал все деньги. Если бы не он, ратушей занялись бы уже давно. Ну а о подключении к сети можно забыть.
— Неужели? Я слышал, что во Внешних пределах еще можно найти много старых вещей.
— Ну да, — едко отозвался Томмо. — Улицы у нас вымощены золотыми кирпичами, сам видишь. Извини, но это полная фигня. Прежние жили в основном на юге. А здесь куча мест, где, по-моему, их нога даже не ступала. И потом, в наших краях все давно закончилось.
Это становилось проблемой почти везде. Синтетические краски распределялись под строгим контролем Национального цветового совета, и чтобы получить их, существовал лишь один способ: собрать цветной мусор для последующей переработки. Из тонны цветного хлама будто бы получали галлон общевидного пигмента: достаточно для яркой окраски трехсот роз в течение полугода или бледной — в течение года. Кое-где жители все светлое время суток посвящали сбору цветного хлама, даже в ущерб производству еды. Цвет — и проистекающие из него увеселения — был всем.
— Но линолеумная фабрика ведь должна приносить баллы? — спросил я.
— Линолеум сейчас продается за десятую часть той цены, что была двести лет назад. Городской совет просил Главную контору о разрешении либо уменьшить выпуск, либо использовать линолеум вместо черепицы. По правде говоря, он очень износостойкий, даже слишком.
— Да, я слышал.
Все это время мы продолжали глазеть на спокойно-оливковые стены ратуши.
— Думаешь, они вправду зеленые? — спросил Томмо.
— Понятия не имею, — ответил я.
Никто не мог объяснить, как получается, что мы видим общевидный, а не настоящий зеленый. В конце концов, цвет существует лишь в нашем сознании: это ощущение, как звуки хорового пения с закрытым ртом в «Мадам Баттерфляй» или запах жимолости. Я знал, как выглядит красный цвет, но вряд ли смог бы объяснить, что это такое.
Мы уже довольно долго разглядывали ратушу и решили наконец пойти прочь, чтобы не нарваться на префекта или инспектора.
— А твоя семья давно здесь живет? — поинтересовался я.
— Я переехал сюда только год назад. Мои родственники происходят из боковой ветви Киноварных. Мы торговцы. И неплохие. Наш магазинчик был самым прибыльным в Восточном Красном секторе.
— Так почему же ты переехал?
— Обдоз.
— Ты схватил обдоз? Как?
— Да нет же — ОБДОЗ. «Один берешь, другой отдаем задаром». Кажется, Совету не понравились мои слишком агрессивные маркетинговые приемы. И «бесплатный чайник каждое утро всю неделю» тоже не пошло, к сожалению.
— Надо было обозначить их как стандартную переменную. — Я старался показаться осведомленным, хотя о стандартных переменных только что узнал от Трэвиса.
— Теперь-то я знаю.
Я нахмурился.
— А в чем смысл отдавать другую задаром? Почему просто не предложить вещь за полцены?
— А ты бы что предпочел? За бесплатно или за полцены?
— Это одно и то же.
— Одно, да не одно, — с улыбкой ответил Томмо. — Продать товар — это целая наука. Совет постановил, что я проявил неуважение к правилам, используя тайное знание. Меня приговорили к штрафу в тридцать баллов и отправили сюда — изучать миграции жуков-флунов.
— Де Мальва забрал у тебя обратный билет?
— Нет. Я его потерял — наверняка на ярмарке увеселений, третьей по счету. Я пытался купить билет, но ничего не вышло. Баллов у меня намного меньше ноля.
Я нахмурился. В любом другом месте отрицательный баланс баллов считался делом постыдным. А Томмо, казалось, с гордостью воспринимал перспективу неизбежной перезагрузки.
— Перезагрузка тебя не тревожит?
— А должна?
— Конечно.
Он хлопнул меня по плечу.
— Слишком много ты беспокоишься, Эдди. До понедельника я что-нибудь придумаю.
В воскресенье его, как и Джейн, ждал тест Исихары. В Нефрите тест проходили на восемь недель позже. Но раз уж мы говорили так откровенно, я решил задать нескромный вопрос:
— А сколько у тебя отрицательных баллов?
— Думаю около сотни, — рассмеялся Томмо, — но де Мальва пообещал мне пять, если я проведу тебя по городу и не буду втягивать в свои проделки.
— Рад слышать.
— Да брось ты. Проделки у меня что надо. Не продашь ли свой билет?
— А на что ты его собираешься купить?
— Понимаешь, у меня только с книгой баллов проблема. Наличка — совсем другое дело.
Итак, он торговал на бежевом рынке. Но если его наличные баллы приобретены незаконно, это не поможет ему избежать перезагрузки. Он может быть богаче самого Джозайи Марены, но это не имеет значения. Отправляясь на перезагрузку, ты не мог брать с собой наличных, как и все остальное — кроме ложки. Обычно брали ложку получше, а иногда две. Говорили, что исправительные педагоги выменивали их на разные послабления.
— Я не мог бы, даже если бы хотел. Мой билет на хранении у де Мальвы.
— Плохо.
— Да?
— Само собой. Де Мальва дерет безбожно. Ему придется заплатить вдвое больше, чем тебе.
— Ты шутишь?
— Шучу, понятное дело, — сказал Томмо тоном человека, который, вполне вероятно, не шутит. — Пошли, покажу тебе наши живые цвета.
Мы направились к восточной стороне площади, где располагался сад, — ниже уровня мостовой. Размером с теннисный корт, он был окружен низенькой стеной — высотой со стул. Единственный в Восточном Кармине цветной сад выглядел жалко — темно-зеленая трава, цветы искаженных желтых и синих оттенков. Вероятно, его подкрашивали при помощи пигмента из больших емкостей, напоминавших тюбик с зубной пастой. Хуже того: использовалась устаревшая цветовая схема «красный — синий — желтый», что давало страшно скудный выбор тонов.
— Красный картридж вышел на той неделе, — объяснил Томмо. — Скоро и желтому конец. Улавливаешь, что это значит?
— Ага. — Я сразу просек суть проблемы. — Синяя трава. Совсем паршиво. Цветной сад должен быть везде.
— Ну, у нас есть еще сад госпожи Гуммигут, — ухмыльнулся он. — Туда уходят все ее баллы. Есть даже садовник на полную ставку, который подкрашивает все от руки.
— И это при нехватке рабочих рук?!
— Это не против правил. Как тебе эта дверь?
Мы проходили мимо чиновничьих особняков на солнечной стороне площади. Дверь, на которую показывал Томмо, была выкрашена в общевидный красный — каждый легко мог понять, что здесь живет красный префект. Из-за искусственного красителя дверь казалась бесстыдно-яркой — детали и текстура затмевались всепобеждающим цветом, который чуть ли не проникал в другие чувства. Я ощущал запах жженых волос, в ушах зазвенело, странные воспоминания нахлынули на меня: о матери, о нашей давно умершей зверушке, о походе на мюзикл «Юг Тихого океана».
— Довольно ярко, — заметил я, поняв, куда клонит Томмо: он хотел проверить мое восприятие красного.
— Хмм… но не сказать, что мучительно ярко? Звон в ушах, воспоминания? О том, как ходил на «Перекрась свой фургон»?
— Не совсем. А у тебя?
— Скорее «Семь невест для семи братьев». И еще я сразу вспомнил о нашем барсуке по кличке Смешок.
Если Томмо говорил правду, он был приблизительно одной со мной чувствительности. Но я уже достаточно знал о Томмо, чтобы заподозрить его в накрутке своего цветовосприятия. А то, что переизбыток собственного цвета вызывает воспоминания о мюзиклах и домашних животных, — это знал каждый.
Мы отправились дальше — и буквально через десяток шагов оказались перед большим зданием с надписью «Библиотека» на фасаде.
— Библиотека? — спросил я.
— У тебя поразительные способности к дедукции.
— Я бы кое-что посмотрел там. — Сарказм Томмо я решил проигнорировать.
— Тогда без меня. Если уж смотреть на пустые полки, то я предпочитаю супермаркет. Пахнет лучше, и никто не достает.

Небиблиотека

Не следует поощрять воображение. Ничего хорошего от него не бывает. Так что даже не пытайтесь воображать.
Книга мудрости Манселла

Толкнув дверь, я вошел внутрь. Библиотека оказалась просторной, без внутренних перегородок, с круглым куполом, через который отвесно падал свет. Столы, стулья, зеркала на стендах, расположенные так, чтобы читатели могли направлять свет во время занятий. По крайней мере, все было бы так, будь здесь книги. Как и предупреждал Томмо, полки были почти пусты, а немногие книги были так зачитаны с начала и с конца, что в пристойном виде оставалась лишь середина. В наши дни читать книгу означало узнавать, что делает герой, но оставаться в неведении относительно начала и конца его приключений. Так было не всегда. Скачки назад опустошили полки с литературой по истории, географии, кулинарии, самоусовершенствованию, искусству, поэтическими сборниками и жизнеописаниями выдающихся людей. Сейчас шла очистка полок с художественной литературой — изымался жанр за жанром. Еще оставалась кое-какая беллетристика, помимо горячо рекомендованных крайне пикантных романов, но очень мало — обычно такие книги были у кого-то на руках, или еще не сданы, или сильно зачитаны. Но в этой библиотеке их не имелось вообще.
— Могу я вам помочь? — раздался хор приглушенных голосов.
Я чуть не подпрыгнул — семеро синих неслышно подобрались сзади и в изумлении глазели на меня. Правила гласили, что книги должны изыматься при каждом Великом скачке назад. Но директивы по поводу скачков составлялись халтурно, так что штаты библиотек оставались неизменными — видимо, навсегда. Главным библиотекарем оказалась высокая женщина, с властным взглядом, с головы до пят одетая в синтетически окрашенную синюю одежду. На шее у нее висело множество украшений, а на копне светлых волос ненадежно держалась диадема. Глаза женщины были подведены, и такая же карандашная линия шла через переносицу: традиционный признак библиотекарей, хотя никто не знал, откуда он происходит.
— Госпожа Ляпис-Лазурь. — Голос ее напоминал треск ржавого провода под напряжением. — А вы, должно быть, сын нового цветоподборщика? Приехали к нам считать стулья?
— В том числе.
— Гм. Я слышала, что вдова де Мальва уже успела надуть вас со своим кексом. Осторожнее с этой старой каргой. Поскорее бы ее унесла плесень. У вас есть имя?
— Эдвард, — ответил я, смущенный ее испытующим, недобрым взглядом. — Я хотел посмотреть справочную литературу.
— А романы? — с надеждой спросила она.
Я махнул рукой в сторону пустых полок.
— Извините, мадам, но мне кажется, что я опоздал лет на триста.
— Чепуха. Я организую вам персональную экскурсию. К нам так редко кто-то заходит. Библиотекарей в семь раз больше, чем книг, — если не считать справочной литературы, этих жутких пикантных романов и изречений Манселла.
Она повела меня к первому из пустых стеллажей. Ее помощники вплотную последовали за нами.
— Я — восточнокарминский библиотекарь в девятом поколении, — величественно объявила женщина. — Кое-какие сведения дошли до меня через годы, хотя книги не сохранились.
И она показала на полку. Я увидел, что там аккуратно разложены выцветшие штрихкоды, срезанные когда-то с переплетов. Библиотекарша хлопнула по полке.
— Здесь стоял «Маленький отважный паровозик Тилли».
Она сделала паузу. Мы с библиотекарями почтительно взирали на пустое место.
— О чем эта книга? — спросил один из молодых сотрудников.
Видимо, экскурсии удостаивались немногие.
— О паровозике, — сказала женщина. — Маленьком и отважном.
— А почему отважном?
— А вот здесь, — библиотекарша схватила меня за локоть и повела по коридору, — было полное собрание сочинений Беатрис Поттер. Можете проверить меня, если хотите.
Она отвернулась. По настоянию остальных я взял наугад один из штрихкодов.
— Прочтите его громко! — велела госпожа Ляпис-Лазурь, не поворачиваясь.
— Тонкая черта, опять тонкая, средняя, потоньше средней, — начал я, — толстая, широкая, небольшая, жирная, совсем тоненькая, еще одна совсем тоненькая, чуть заметная, тонкая, сред…
— «Теория котенка Тома», — радостно перебила меня она. — Правильно?
— Не знаю… — смутился я: ни на полке, ни на штрихкоде не содержалось никакой информации.
— Шестая слева?
— Да.
Она повернулась ко мне, сияя.
— Видите? Я знаю, где стояла каждая книга. — Она показала на противоположный стеллаж. — А вот здесь была «Уловка-22», популярная книга по рыболовству, одна из довольно длинной серии. — Госпожа Ляпис-Лазурь быстро переместилась к соседнему стеллажу, тоже пустому. — Это раздел детективов. «Загадочное сумасшествие в Стайлзе», «Убийца точно воскреснет», «Стеклянный клюв», «С милым ищу помехи», «Палки и корки»…
Я взглянул на ее помощников: те кивали, словно пытались все запомнить и тем обеспечить передачу знаний. Это показалось совершенно бесполезным, но — удивительное дело — благородным поступком.
— «Мычание щенят», — продолжала библиотекарша, наугад скользя пальцем по стеллажу, — «Утренний трактор», «Глубокий сом», «Четвертой овдоветь», «Приключения Шейлока и Гомеса». Ну как вам, мастер Эдвард?
— Потрясающе.
— Этому научил меня отец. А его научила моя бабушка и так далее. Поняли, как оно все было?
— Понял.
Госпожа Ляпис-Лазурь помолчала. Лицо ее стало задумчивым, даже мечтательным.
— Столько слов, — прошептала она, — так бережно собранных вместе и так бессмысленно изничтоженных.
Ею овладела грусть. Она помолчала еще и наконец повернулась ко мне с мрачной улыбкой.
— Так зачем вы сюда пришли?
Я стал припоминать.
— Мне нужна справочная литература.
— Ах да! Ханна сопроводит вас до того кресла, Джерард до лестницы, где эстафету перехватит Сайлас и отведет вас в отдел художественной литературы, а там уже вас встретит Нэнси и покажет, где хранятся справочники. Кэт займется оценкой рисков.
— А я что буду делать? — подала голос Терри, в то время как другие нетерпеливо побежали на свои места, чтобы помочь мне пройти тридцать шагов до справочного отдела.
— Ты поможешь молодому человеку выбрать нужную книгу.
Она широко открыла глаза и подпрыгнула от восторга. Остальные что-то завистливо пробурчали.
Госпожа Ляпис-Лазурь снова стала мерить шагами библиотеку, бормоча что-то под нос и показывая на полки. Меня самым профессиональным образом препроводили в справочный отдел. Я попросил справочник граждан, и Терри захлопотала возле меня. Прочие библиотекари смотрели на нас издали.
— Кого именно вы ищете?
— Мой старый приятель хочет узнать о своих родственниках, живущих здесь, — солгал я и стал открывать наудачу отдельные тома, чтобы скрыть свое истинное намерение. Вскоре я нашел то, что искал. ЛД2 5ТЗ — таков был почтовый код лжепурпурного. Согласно справочнику, он принадлежал четырехлетнему серому из Восточного Кармина. Невероятно! Ведь коды присваивались заново только после смерти их носителя.
— А записи за прошлые года у вас есть? — задал я вопрос.
Терри, пискнув от удовольствия, исчезла и быстро вернулась с еще одним томом, совсем уже потрепанным. И опять я отыскал нужные мне сведения. Закончив, я поблагодарил каждого из библиотекарей, сделал записи в их книгах отзывов и был препровожден к выходу все по той же системе.
— Ну, как ты поладил с нашим книжным червем? — спросил Томмо, который ждал меня на ступеньках.
— Не очень приятная дама.
— Больше лает, чем кусает. Хоть она и синий префект, но не прочь нарушить правила, когда дело доходит до рассказывания историй.
— То есть как это?
— Увидишь, когда твой код Морзе будет готов. — Он кивнул на библиотеку. — Нашел, что искал?
— В общем, нет.
Это было не совсем правдой или, скорее, совсем неправдой. Я нашел того, кому принадлежал код ЛД2 5ТЗ до четырехлетнего ребенка: житель Ржавого Холма, заброшенного городка на пути из Граната в Восточный Кармин. Сейчас этому человеку было бы шестьдесят восемь — лжепурпурный подходил просто идеально. Зейн С-49 — так звали его, и, согласно записи, он скончался четыре года назад во время эпидемии плесени. Два человека с одним и тем же кодом! Немыслимо. Конечное число почтовых кодов — вот что поддерживало численность населения Коллектива на приемлемом уровне. Один ушел, другой пришел — так все и работало. Но если бы на каждый код приходилось по двое хозяев, наступило бы перенаселение — положение, абсолютно неприемлемое с точки зрения правил. Но имя не приближало меня к разгадке того, что случилось в магазине красок и каким образом Джейн причастна к происшествию. Об этом я знал ровно столько же, сколько сегодня утром.
Некоторое время мы шагали в молчании, затем Томмо посмотрел на свои часы, потряс их и подвел, сообразуясь с циферблатом на ратушной башне.
— Все так, — загадочно сказал он. — Идем в Сортировочный павильон. Пора тебе познакомиться с Большим Бананом.

Кортленд Гуммигут

5.2.02.02.018: Желтым разрешено нарушать правила, преследуя нарушителей правил, но каждое такое нарушение должно быть предварительно зарегистрировано и одобрено желтым префектом.

Большим Бананом, как выяснилось, прозвали Кортленда Гуммигута, сынка желтого префекта. Я поинтересовался, почему это он хочет со мной познакомиться. Оказалось, что младший Гуммигут любит знакомиться со всеми. Два года назад он прошел тест Исихары, набрал восемьдесят баллов и теперь был уверен, что унаследует место матери после ее отставки.
— Не то чтобы это случится скоро, — добавил Томмо, — но Кортленду придется действовать так же безжалостно, как его мамочке.
— Все желтые безжалостны. Это их работа.
— У нас особый случай. Салли Гуммигут не дает выходных серым вот уже семнадцать лет и заставляет их работать шестьдесят восемь часов в неделю с незапамятных времен. Она обращается с ними, как с грязью, обвиняет их в каких-то выдуманных нарушениях. Даже я считаю, что она перегибает палку, хоть я до ужаса равнодушен к серым.
— А почему она так себя ведет?
— Гуммигутам нужна сцена попросторнее. Много желтого, жестокости больше, чем надо, — но безнадежно провинциальный код ЦВ37. И все просьбы о перемене игнорируются.
Знакомая история: официально почтовые коды использовались только для указания адреса, но на деле значили очень много. Запрещалось третировать человека, исходя из его кода, но это случалось сплошь и рядом. Я был страшно рад своему РГ6.
— Но ведь она обязана платить за переработки, — заметил я, все еще думая про серых. — Хоть так они получат свое.
— Если б они могли еще тратить свои баллы…
— Или делить, объединять, передавать по наследству. — Я перечислил самые несправедливые ограничения, касающиеся серых.
— Ага, чтоб они обжирались беконом. — Запала Томмо по поводу печальной участи серых, увы, хватило ненадолго. — «Разъединенные, мы все же вместе» и прочая фигня.
— Если Гуммигуты такие мерзкие, почему ты с ними водишься?
— Вот именно поэтому! Если в комнате тигр, лучше быть тем, кто причесывает ему усы. Потом, у Кортленда есть обратный билет: вдруг он продаст его мне? — Мы шли в сторону реки. — А вон там живут серые.
Томмо показал на скопление домов с террасами — на некотором отдалении от города. Здания располагались в два ряда, друг напротив друга, по обе стороны улицы. Позади домов виднелись садики: грядки с фасолью, фруктовые кусты, сарайчики. На ветру полоскалось белье. Всего построек было с сотню, если не больше. Я никогда не ходил по серому району один и не знал никого, кто делал бы это. Даже желтым стоило крепко подумать, прежде чем решиться на такое. Но они не признавались в этом — нервничали и говорили, что там грязно: наглая ложь. Просто серые не хотели видеть нас у себя, так же как и мы пускали их к себе только по делу. Разница — большая разница — заключалась в том, что хроматики имели право входить в серые районы, но предпочитали обходить их стороной.
— У нас есть серая служанка, Джейн, — начал я в надежде что-нибудь вытянуть из Томмо. — Она, кажется, немного… капризна.
— Мы зовем ее Чокнутой Джейн. Но никогда — при ней. Она переломала костей больше, чем кто-либо в городе.
— Такая хрупкая?
— Да не своих костей. Наших. Стоит только сказать что-нибудь про ее нос — тут же получишь. Один раз сломала руку Джим-Бобу: подумала, что тот как-то не так смотрит на нее.
— Он правда не так смотрел?
— В тот день он смотрел нормально. Но больше она не будет нас доставать. Неизвестно, сколько у нее минус-баллов, говорят, полтысячи или около того.
Я тихо присвистнул.
— Но все-таки она милашка.
— Нос у нее лучший в городе и уж точно самый вздернутый. Милашка? Змея! Попробуй поцеловать ее, и она укусит.
Хорошо утоптанная тропа посреди неровного поля привела нас к одному из многих сохранившихся старинных фонарей.
— Подкрашивают каждый год, — гордо объявил Томмо и помолчал, наслаждаясь видом чугунного столба. — Однажды смотрителю пришлось на «форде» отправиться в Гранат — достать краску, чтобы подновить полоски. Он взял Джейбса и меня. Там, на окраинах, — остатки города, которого больше нет. Но фонари все так же стоят рядами среди лугов, точно чахлые дубы.
— А можно ли за одно утро скататься в Гранат и обратно? — спросил я, думая о невероятном путешествии Джейн.
— На «форде» можно.
— Да, но насколько это реально?
— Нереально. Для начала, Карлос, наш смотритель, трясется над своим «фордом-Т», как над незамужней дочкой. Каждую каплю протекшего масла он обязательно регистрирует. Можно взять велосипед с большим колесом, но придется толкать его шесть миль между Ржавым Холмом и Корольком — там нет колеи. Потом, как переплыть реку на пароме без проездного документа? Да будь хоть один способ, я бы первый его испробовал! У меня тысяча причин, чтобы добраться до Граната. Высокоприбыльная коммерция. — Он посмотрел на меня и склонил голову. — Хочешь пойти по телкам? Или обдумываешь план на случай, если тебе не вернут билет?
— Второе, — ответил я.
Томмо кивнул со знающим видом.
Сортировочный павильон напоминал ратушу в миниатюре — те же четыре колонны у главного входа, только пониже и потоньше. Он выглядел куда более древним, чем все виденные мной здания. Кирпичи крошились, зимние ливни давно смыли со стен штукатурку. Фронтон украшало мраморное изваяние склонившейся женщины. Верхняя часть скульптуры — от середины живота — уже стала бесформенной, но в нижней части можно было разглядеть каждый мускул, каждую жилку, мастерски изображенные скульптором. Черты лица стали почти неразличимы, но, видимо, женщина была красавицей — иначе зачем тратить на нее столько времени и сил?
Над стеклянной крышей возвышались целых три гелиостата. Позади павильона стояла небольшая тележка, чтобы отвозить отсортированные находки на станцию. Мы сели на дубовую скамью неподалеку от здания и скинули обувь. Я знал предписания насчет цветного хлама: хотя у нас в Нефрите такого павильона не было, находки сортировались в Виридиане — одна остановка по железной дороге.
— Был когда-нибудь внутри павильона? — спросил Томмо. Я отрицательно покачал головой. — Ну и кто из нас двоих деревенщина?
Он толкнул дверь. Сортировочный зал — длинный, высокий — оказался освещен так хорошо, что внутри было ярче, чем снаружи. Чтобы разглядеть как следует все оттенки, требовалось много света; я подозревал, что в пасмурную погоду работа прекращается. Томмо посмотрел — и я вслед за ним — на парня чуть постарше меня, с ног до головы одетого в желтую робу. Еще в зале были двое серых — они таскали мешки с рассортированными вещами в моечную; та помещалась под шелковым навесом, полным парящих предметов. И больше никого.
— Кортленд, — почтительно прошептал Томмо. — Я понимаю, что ты уедешь через месяц, но, ради всего цветного, не раздражай его, ладно?
— Томмо, мне совершенно незачем наживать врагов среди канареечных. А особенно таких, у кого мамаша заседает в Совете.
— Просто предупреждаю. Если Кортленд скажет «прыгай», сразу спроси, как высоко и в какую сторону.
Томмо помахал Кортленду. Тот ленивым поворотом головы пригласил нас войти в сортировочную зону, где сам он сидел за одним из трех столов. Я с любопытством огляделся. На столешницах были вытравлены три взаимопересекающихся круга: они представляли основные цвета, а участки пересечения — второстепенные. Сама сортировка была делом совсем несложным. Каждый сортировщик отвечал за один из трех цветов. Кортленд, например, брал из кучи желтые предметы и помещал их в желтую секцию своего стола, которая меняла оттенок сверху вниз — от ярко-желтого до очень бледного. Одновременно он вынимал все, хоть немного отливающее желтым, из красной кучи и клал в место пересечения красного и желтого кругов, после чего заключал, что предмет — оранжевый. Так же поступали и с остальными вещами: все, что соотносилось с желто-синим сектором стола, считалось зеленым, а с красно-синим — пурпурным. Таким образом, благодаря самородкам, высокочувствительным к красному, желтому и синему цветам, соответственно на столе присутствовал весь невидимый спектр цветов. После сортировки предметы складывали в мешок и отправляли на пигментный завод, где их перемалывали, выжимали и обогащали. Емкости с пигментом развозились затем по городам и поселкам.
Синий стол, как и кортлендовский, содержался в чистоте и порядке, красный — не очень: честно говоря, он был просто грязным. Я увидел красные штуковины в куче, предназначенной на выброс: по идее, их следовало отобрать для переработки.
— Кто у вас красный сортировщик? — спросил я.
— Дубина Смородини, — ответил Томмо, мельком глядя на предназначенные на выброс красные предметы. — Он только исполняющий обязанности префекта. Цветовосприятие не первоклассное. В чем дело?
— Да так, ни в чем.
— Привет, Корт, — подобострастно поздоровался Томмо. — Это Эдди Бурый. Эдди, это Кортленд Гуммигут, сын желтого префекта и сам будущий префект.
Высокий и стройный, Кортленд был хорошо одет. Квадратная челюсть, густые брови, странный немигающий взгляд — казалось, он все время пристально что-то разглядывает. На его лацкане виднелось множество значков за хорошую работу, а на щеке красовался свежий шрам.
— Сколько красного ты видишь? — спросил он меня.
— Достаточно.
— Придерживаешь карты? Правильно. А значок «Смирение» — это из-за чего?
Я рассказал о том, как заставил Берти Мадженту изобразить слона, и обо всем, что было дальше.
— Ему поручили провести перепись стульев, — с ухмылкой объяснил Томмо.
Кортленд хихикнул.
— С каждым разом все тупее и тупее. Ну, мастер Эдвард, может, тебе что-то нужно?
— Надо подумать.
— Имей в виду. Нам с Томмо приятно думать, что мы можем уладить здесь почти все. Если нужно срочно заработать баллов или ты сцепился с префектами… все это решаемо.
Последовала пауза.
— Тут надо сказать «вау», или «класс», или «круто», — объяснил Томмо.
— Класс, — сказал я.
— Ага, — согласился Кортленд. — Но это на основе взаимности. Мы делаем что-то для тебя, ты — для нас. И все в выигрыше. Правила не дают нам развернуться, да, но разве интересно жить как серые. Ладно, не будем углубляться. Ты должен сделать кое-что для нас. Просто чтобы доказать, чего ты стоишь. — Он наклонился и прошептал мне на ухо: — Нам нужен насыщенно-зеленый цвет, линкольн. Возьми из чемоданчика своего отца. Сделай это для нас, и мы — твои лучшие друзья.
Я нахмурился. Такого оборота я не ожидал. Преступные заправилы в большинстве своем оказывались людьми незатейливыми — хотели незаслуженного уважения к себе и наличных баллов. Кража карточек была совсем другим делом. Линкольн, или 125–66–53, успокаивал боль в десять раз эффективнее лаймового. Беглого взгляда хватало, чтобы утихомирить сердцебиение, а десятисекундное созерцание уводило в дебри галлюцинаций. В небольших дозах то было безобидное развлечение, большие же приводили к повреждению участков мозга, ответственных за зрение. Передоз линкольна грозил потерей всего цветового восприятия — и естественного, и общевидного. Торговать линкольном значило торговать бедой. Я посмотрел на Кортленда, затем на Томмо.
— Боюсь, что не смогу этого сделать.
Кортленд устремил на меня немигающий взгляд, потом положил руку мне на плечо — по-дружески, но крепко его сжав — и тихо сказал:
— Так как тебя зовут?
— Эдди.
— Запомни, Эдди: я здесь — самая важная шишка из всех желтых, которые могут стать твоими друзьями. Дружба, как ты понимаешь, — большая ценность для того, кто рискует провести остаток жизни в этом болоте.
— Я здесь только на месяц.
— Ты имел глупость отдать де Мальве свой обратный билет?
— Да.
— Тогда ты можешь задержаться у нас. Но главное вот что: кража линкольна может показаться нарушением правил здесь и сейчас, но, согласись, в долгосрочной перспективе это весьма выгодное вложение.
Он говорил серьезным, деловым тоном, в котором, однако, чувствовалась неприкрытая угроза. Я видел немало альфа-воспринимающих, поигрывавших мускулами, но чтобы так демонстративно — никогда. Я посмотрел в сторону Томмо: тот отошел к окну и следил, не заявится ли кто-нибудь из префектов.
— Думаю, это достаточно разумный ход, тебе не кажется? — продолжил Кортленд.
— Послушай, — сказал я, — я не собираюсь утаскивать линкольн у своего отца.
— О-о, — подал голос Томмо. — У нас принципы.
— Ну я пока что не прошу ничего утаскивать, — с улыбкой проговорил Кортленд. — Префекты встанут на уши. Нет, Томмо придумал кое-что получше.
— План такой, — подхватил тот. — Когда твой отец начнет приводить в порядок карточки, тебе надо пробраться в его кабинет и написать на бланке заказа цифру «два» напротив линкольна. Он не заметит, и де Мальва, скорее всего, тоже. А когда пришлют лишнюю карточку, ты ее, так сказать, изымешь. Все просто.
— А если отец вообще не закажет линкольна?
— Разве ты не слышал? Робин Охристый продал все карточки на бежевом рынке. Чуть ли не все — так сказал мне аудитор из Синегорода.
Вот, значит, о каких «нарушениях» говорил де Мальва. Робин нарушил клятву цветоподборщика во всех ее частях. Да, пожалуй, ошибка в самодиагнозе была для него лучшим выходом.
— Отличный план, — согласился я.
— Блестящий! И помни: если тебе нужно что-нибудь — что угодно, — только попроси. Мы можем устроить все, да, Томмо?
— Ага, — подтвердил Киноварный. — Кроме обратного билета и свидания с Чокнутой Джейн.
Кортленд громко расхохотался.
— А помнишь, как Джейбс пригласил ее на танцы?
— Угу, — промычал Томмо. — Никогда не думал, что можно вот так взять и оторвать бровь.
— Ну, значит, насчет линкольна мы договорились, — заключил Кортленд.
Он снова одарил меня улыбкой, хлопнул по плечу и вернулся к работе. Томмо взял меня за руку и решительно повел к двери.
— Кажется, все прошло неплохо, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Но надо быть с ним чуточку послушнее.
— Постараюсь усвоить на будущее.
— Парень что надо. Если поможешь нам, не пожалеешь. Для всех, кто готов войти в игру, двери открыты. А кстати, — Томмо щелкнул пальцами, — когда залезешь в отцовский чемоданчик, не достанешь ли мне 7–85–57?
Он имел в виду темно-вишневый. Интерспектральное слабительное мгновенного и сильнейшего действия. Мимолетный взгляд — и ты бежишь в сортир так, будто от этого зависит твоя жизнь.
— Если у тебя проблемы с этим, — сказал я, — лучше поговорить с моим отцом.
— Я не для себя, — усмехнулся Томмо. — А для де Мальвы. Подложить ему в «Гармонию», и когда он начнет нудить на общем собрании…
Меня как громом поразило. Нет, он издевается, такого быть не может. Такого еще никто не делал.
— Э-э… он сразу догадается, откуда взялся темно-вишневый.
— Мне все равно, что будет после прикола. — Томмо выразил свое мировоззрение в одной краткой фразе: — Главное — это сам прикол.
Мы пошли обратно к городку и по пути встретили с полдесятка девушек, которые возвращались с линолеумной фабрики, — все в комбинезонах и в полосатых хлопчатобумажных платках. Они преувеличенно громко смеялись и болтали.
— Добрый вечер, леди, — вежливо поздоровался Томмо.
— Добрый вечер, мастер Томас, — сказала самая высокая, весьма привлекательная с виду, снимая платок и встряхивая длинными косами. — Кто этот новенький?
— Мастер Эдвард Бурый из какой-то жуткой дыры у внутренней границы. Он имеет принципы, считает стулья и видел последнего кролика.
— А как он выглядит? — спросила самая молоденькая — коротышка с двумя хвостиками и родимым пятном на щеке.
— Ну-у-у, похож на… на кролика.
— А нарисовать сможете?
— Могу изобразить в виде тени на стене.
— Стулья, кролики и принципы? — проворковала высокая, подходя ко мне и шутливо беря за галстук. — Вполне съедобная смесь.
Она шла прямо-таки напролом. Девушки в Нефрите были сплошь сдержанными и вежливыми. Я почувствовал, что краснею.
— Томмо ошибается, — сказал я, стараясь придать своему голосу глубокомыслия.
— Значит, у тебя нет принципов? — спросила девушка — ее звали Мелани — и прикоснулась к моей щеке тыльной стороной ладони.
Остальные прыснули. Мне стало неловко, но и приятно — прикосновение Мелани было теплым, почти нежным. Констанс брала мою руку шесть с половиной раз, не считая танцев, но ни разу не касалась щеки — кроме разве что одного раза, когда я получил от нее пощечину за то, что назвал ее мать «помешанной на вежливости».
— Д-да, — пролепетал я, совсем сбитый с толку, — то есть…
— В общем, когда он разберется со своими принципами, свистни нам, Томмо, — сказала Мелани, довершая мое унижение и отступая от меня.
Девушки залились смехом.
Мне было безнадежно не по себе — но ничего лучше этого свободного, чистого девичьего смеха я в жизни не слышал. Однако девушки уже потеряли интерес ко мне и, болтая, побрели к серому району.
— Если хочешь встретиться с одной из этих прелестных леди наедине, могу уладить — за пять процентов от их вознаграждения, — сказал Томмо, глядя им вслед. — Хочешь знать неофициальные рейтинги удовлетворенности?
Я уставился на него, не зная, что делать или говорить. В Нефрите совершенно точно существовал нелегальный рынок понятно каких услуг, несмотря на всю бдительность старика Мадженты. Возможно даже, все выходили сухими из воды. Но я был не готов к тому, что парень вроде Томмо — а это непременно должен был быть парень вроде Томмо — не только устраивает все, но и делает это открыто, явно не боясь наказания. Вот откуда у него водились наличные.
— Но не с девушками взаимодополняющих цветов, — добавил он, на случай если бы я оказался извращенцем или кем-нибудь в этом роде. — Я могу посылать подальше правила, но даже у меня есть понятия о приличии. Ну а если ты не хочешь понятно чего , — продолжил Томмо, видя удивленно-неодобрительное выражение у меня на лице, — то можно просто провести с ними время, потанцевать например. Но, — сказал он, поразмыслив, — с Джейн ничего не выйдет. И даже не думай об этой высокой, Мелани, — она уже помолвлена с Кортлендом.
— Я не столько удивляюсь тому, что Кортленд готов поступить так порядочно — взять в жены серую, — сколько другому: он ведь обручен с Банти Горчичной.
Томмо рассмеялся.
— До женитьбы не дойдет, дурачок. Кортленд говорит, что Мелани сделает для него все, что угодно. Все, что угодно! И это не будет стоить ему ни гроша. Ну а Банти никогда от него не отцепится. Так что он просто поразвлекается с Мел — пока Совет не решит, что нам нужно еще немного желтых.
— Нет! — воскликнул я.
— О, какой смелый! Хочешь попробовать сам?
— Никогда! Это самый бесчестный и жестокий поступок, не говоря уже о нарушении сразу восьми правил, в том числе фундаментального номер один. А если это всплывет наружу?
Томмо пожал плечами.
— Он будет все отрицать. И кому поверят? Мелани-неизвестно-откуда или Альфа-без-пяти-минут-желтому-префекту Кортленду Гуммигуту, Большому Банану?
— Я скажу им.
— Ты был при помолвке?
— Нет…
— Очнись, дубина. Забудь фундаментальные правила. Вот тебе правило номер один, когда имеешь дело с Кортлендом: «Не суйся». Рано или поздно он станет желтым префектом. Держи это в уме и никогда не забывай. Легче будет жить, честное слово. Ну так что, свести тебя с кем-нибудь?
— Нет, спасибо.
— Если вдруг ты решишь…
— Не решу. А если префекты узнают, что ты устраиваешь понятно что ?
Томмо уставился на меня, не заметив скрытой угрозы в моих словах. Наклонившись ко мне, он прошептал:
— Я всего лишь привожу покупателей на рынок. У меня широкая клиентская база. Очень широкая. Как ты думаешь, отчего лузер вроде меня становится младшим красным инспектором? Расслабься. Расстегни ширинку и наслаждайся жизнью.
— Но правила?
Томмо наклонился еще ближе и осклабился.
— Ты во Внешних пределах, Эдди, где Книгой правил подтираются. А теперь извини, мне надо идти. Я должен приготовить сэндвичи для Ульрики.
— Ульрики?
— Из зенитной башни, — кратко пояснил он, будто я обязан был знать об Ульрике.

Колориум

2.1.03.01.115: Любой выход за Внешние пределы осуществляется только с согласия префекта или старшего инспектора.

Было пять минут шестого: хроматики в большинстве своем возвращались с работы к своим хобби или к дружескому общению. Для серых же настало время отправляться на третью работу. Я все еще терялся в загадках по поводу Джейн, а спросить ее можно было, лишь когда она пришла бы готовить ужин. Но мысль о Джейбсе, пытавшемся назначить ей свидание, и об оторванной брови преследовала меня. Как, должно быть, это больно!
Отцовский колориум располагался в двух шагах от ратуши, зажатый между почтой и магазином. Когда я открыл дверь, звякнул колокольчик. Я оказался в просторной приемной, где сидело множество народу: одни читали замусоленные выпуски «Спектра», другие тупо глазели на объявления, развешанные по стенам. В одном из них объяснялось, как плохо пренебрегать своим гражданским долгом и какие потери времени это вызывает. Другое призывало мыть руки после прикосновения ко всему, до чего могли дотронуться бандиты. В третьем разъяснялись опасности занятия известно чем до брака: понижение личностных стандартов, которое ведет к дисгармонии и дальше — с неумолимостью — к перезагрузке.
Отцовский кабинет был отделен от приемной непрозрачными стеклянными панелями — я мог разглядеть лишь силуэты людей. Подождав, пока выйдет очередной пациент, я постучал и вошел — до того, как отец успел выкрикнуть: «Следующий!»
Кабинет был почти таким же, как в Нефрите, только больше. Койка под застекленным потолком, рентгеновский аппарат, саквояж цветоподборщика, застекленные шкафы с повязками и кое-какими инструментами. Здесь была даже дуговая лампа — на тележке, приткнутой к стене.
— Какое счастье! — сказал отец, завидев меня. — Это всего лишь ты.
Он пошел к шкафу с персональными карточками и положил на место ту, что держал в руках.
— Могу уделить тебе только пять минут, — объявил он, роясь в куче запросов на лечение, каждый из которых нуждался в его подписи, поставленной задним числом. — Охристый оставил дела в ужасном состоянии. Я вычислил для пяти женщин хромовуляцию за этот месяц, насморк так и косит местных, а главное — Охристый продавал налево городские карточки!
— Здесь только об этом и говорят, — сказал я, желая показаться осведомленным. — И много он продал?
Отец откинулся к спинке кресла-вертушки и горестно покачал головой.
— Я не считал. Но всего около полутысячи за несколько лет. Нарушение двадцати семи правил и к тому же клятвы хроматиколога!
— О-о! — Я был поражен дерзостью Робина.
Строгое выполнение правил обеспечивалось не только суровостью наказания, но и боязнью быть пойманным.
— Есть еще несколько сотен, — отец подошел к шкафу с карточками и стал рыться среди шестидюймовых конвертов, — но в основном это те, которые ему не удалось сбыть на бежевом рынке. От грибка ног, от раннего облысения, от усыхания мошонки — вот такие остались.
— А ошибочного самодиагноза не было?
— Думаю, нет. Де Мальва считает, что он злоупотреблял цветами — за пределами светло-зеленого или даже линкольна.
— «Ловля лягушки»?
Отец пожал плечами.
— Не знаю. Если да, неудивительно, что Совет вынес заключение о несчастном случае. Большое одолжение для семьи и всего города.
Это все объясняло. «Ловлей лягушки» занимались заядлые зеленари, чья кора мозга была выжжена до такой степени, что даже линкольн уже не действовал. Они ходили в Зеленую комнату и балдели там от цвета, который люди обычно видели только один раз в жизни — перед выходом из комнаты. Цвет этот назывался «сладкий сон»: человек отключался от него через двенадцать минут и умирал через шестнадцать, но за эти двенадцать минут каждый синапс мозга превращался в мощный фонтан наслаждения. Из Зеленой комнаты никогда не доносились крики боли или страха — только экстаза. «Ловля лягушки» была опасной игрой. Рассчитаешь правильно — и ты на верху блаженства. Рассчитаешь неверно — и ты годишься только на мыло.
— Подделанная причина смерти? — пробормотал я. — Штраф в пять тысяч баллов, немедленно. — Отец пожал плечами, я призадумался. — Здесь правила не очень-то соблюдают.
— Как и почти везде, Эдди, если присмотреться. Но я не советую.
— Ты прав, — сказал я, думая о Джейн и о том, как раскрыть тайну лжепурпурного.
— Жене и дочери Охристого приходится сейчас несладко. Совет оправдал их по обвинению в краже, но все равно — вина по соучастию и все такое. Следующий!
Вошел серый — пожилой, весь скрючившийся от работы то ли на фабрике, то ли в полях, со слезящимися глазами и платком в руке… Не надо было учиться шесть лет на хроматиколога, чтобы понять, в чем тут дело.
— Насморк, господин С-67,— мягко пояснил отец. — Много народу болеет им. К сожалению, у нас проблемы с длительным лечением. Могу прописать только постельный режим в течение недели.
Серый, видимо, был вполне этим удовлетворен и протянул свою балльную книжку.
— А-а, — сказал отец, пролистывая странички с записями о работе и отзывами. — Скажите, господин С-67, вы страдали в последнее время от тяжести в ногах?
— Нет, сударь.
— Я бы настоятельно порекомендовал вам утверждать обратное.
— Да, сударь, — покорно отозвался серый. — Уже несколько лет, это просто ужасно. Порой не могу даже встать с кровати.
— Так я и думал. Прописываю вам постельный режим в течение трех недель и четырех дней дополнительно. А это мы уберем.
И отец снял значок с надписью «Симулянт», прикрепленный к лацкану серого — несомненно, руками Салли Гуммигут. Морщинистое лицо больного исказилось в улыбке. Он рассыпался в благодарностях и поплелся прочь из кабинета.
— Тяжесть в ногах? — спросил я.
— Ему осталось выполнить меньше полупроцента гражданского долга перед уходом на покой, — пояснил отец, заполняя историю болезни, — и, похоже, он заслужил, чтобы уход состоялся чуть пораньше.
— Но это ведь на самом деле не разрешается.
Отец пожал плечами.
— Так. Но Гуммигуты эксплуатируют своих серых до полусмерти. И если в моих силах дать им небольшую передышку, я делаю это.
— Ты даешь больничный каждому, у кого насморк?
— Нет. Завтра у меня появится 196–34–44. Вспышка насморка прекратится мгновенно.
И отец рассказал, что Робин Охристый был цветоподборщиком сразу в двух местах. Соответственно, он держал еще один небольшой колориум с двумя сотнями цветных карт — в Ржавом Холме.
— Следующий! — наконец вызвал он.
Вошла молоденькая синяя, прижимавшая к кисти окровавленное полотенце. В бесцветном городе кровь казалась необыкновенно яркой.
— Привет! — весело сказала она. — Кажется, я отрезала себе палец.
— Даже два, — заметил отец, обследуя рану. — Надо быть осторожнее.
Но неуклюжесть синих меня совсем не интересовала. Я думал о второй практике Робина Охристого. Название «Ржавый Холм» крепко врезалось в мою память — ведь там жил лжепурпурный.
— Ты собираешься в Ржавый Холм? — спросил я, заинтригованный внезапно открывшейся возможностью.
— Да, — ответил отец, беря в руки очень тонкую нить, а затем иглу.
— А Охристый не мог выкрасть образцы и оттуда тоже?
— Де Мальва полагает, что нет, — сказал он, водружая лечебные очки на нос синей и показывая ей 100–83–71 из своего походного саквояжа, чтобы остановить кровотечение. — Охристый говорил, что в Ржавом Холме ему страшно. Так или иначе, Карлос Фанданго собирается отвезти меня туда завтра рано утром. — Он повернулся к синей, которая с отсутствующим видом глазела в окно. — Надо пришить обратно.
— Мизинец мне не нужен, — возразила та, — и за дверью еще много народу.
— Подождут.
— Отец, — сказал я, — можно мне тоже поехать в Ржавый Холм?
— Даже не заикайся, — тут же отозвался он. — Совет очень не хотел выдавать разрешение на поездку — даже мне. Все же они решили, что, если насморк продолжит косить рабочую силу, жизнь в городе остановится. Фанданго повезет меня, но ему строго воспрещено въезжать в сам Ржавый Холм.
— Плесень уничтожила там всех, и всего лишь четыре года назад, — вставила синяя, которая с интересом слушала нашу беседу. — По правилам никто не должен показываться там еще шестнадцать лет.
— Тоже отличный довод, — согласился отец. — Позови медсестру, Эдди. Мне нужна вторая пара рук, если я хочу до ужина принять еще кого-нибудь.
Я нажал на кнопку вызова. Появилась медсестра, кивнула мне в знак приветствия, укоризненно произнесла «э-э-э» при взгляде на руку синей и ловко вдела нитку в иголку.
— Я займусь артериями, — сказал ей отец, — если вы возьмете на себя сухожилия. Эдди, запиши в мою книгу 37–78–81 — нервы сшиваются лучше при тускло-оранжевом. И закрой дверь, когда будешь выходить, ладно?
Я вышел в приемную и понял, что стоит рискнуть. Отец в этот день не смог бы принять всех. Так не помочь ли людям, чтоб они не выстраивались завтра с утра в очередь? Я нашел бумагу, сделал тридцать прямоугольников размером с игральную карту, написал на каждом номер и раздал их всем, кто ждал в приемной, объяснив, что во время следующего приема будут называть эти номера: если назвали ваш, значит, можно заходить.
— Но будьте осторожны, — предупредил я. — Если пропустите свой номер, придется получать новый.
Объяснение пришлось повторить несколько раз: для местных такой порядок был новшеством. Но, несмотря на перешептывания и изумленные взгляды, идея вскоре дошла до них. Половина ожидающих разбрелась по своим делам или просто домой. Я жестом пригласил новопришедших взять карточки из металлического медицинского лотка, а потом, по некотором размышлении, поставил и второй — для уже использованных талонов.
Довольный тем, что система вызова по номерам Эдди Бурого работает, я вприпрыжку выбежал из колориума и остановился у ящика для предложений, чтобы подать заявку на регистрацию системы — ретроспективно — как стандартной переменной по совету Трэвиса. Я не сомневался, что Совет отвергнет предложение, но, по крайней мере, меня не обвинят в несоблюдении правил.

Одна бровь

2.8.02.03.031: Велосипеды не могут использоваться за пределами Внешних пределов, так как стальная рама притягивает молнию.

Я глубоко вдохнул и сел на близлежащую скамейку, чтобы привести мысли в порядок. Следовало побывать по старому адресу Зейна С-49 в Ржавом Холме, если я хотел выяснить, что же произошло в магазине красок. Но отец был прав: для моей поездки требовались очень-очень веские основания. Ржавый Холм был близко — отправиться и вернуться в тот же день казалось вполне возможным. Тогда я отделался бы десятибалльным штрафом за отсутствие на ланче. Конечно, проделывать пешком двадцативосьмимильный путь, да еще по такой жаре, я не собирался. Я задумался над тем, у кого можно одолжить велосипед, и тут услышал голос:
— У вас есть хобби?
Я поднял голову. На другом конце скамейки сидела вдова де Мальва, глядя на меня в упор. Вопрос был риторическим: иметь одно хобби считалось обязательным, даже для серых, у которых не оставалось времени на это. Утверждалось, что «хобби изгоняет из головы праздные мысли», но о самом хобби правила ничего не говорили. Чаще всего люди записывали номер локомотивов, собирали монеты, марки, бутылки, пуговицы и камешки. Многие занимались вязанием, живописью, выращиванием морских свинок и игрой на скрипке. Некоторые собирали предметы из эпох, предшествовавших Тому, Что Случилось: редчайшие штрихкоды, зубы, кредитные карты, клавиши от клавиатур. Все это могло быть самых разнообразных форм и размеров. Некоторые выбирали дурацкие хобби, желая позлить префектов: вращение животом, прыжки на месте, экстремальный счет. Что до меня, я предпочитал более абстрактные развлечения: я коллекционировал не только старинные слова, но и идеи.
— Сейчас я обдумываю методы по убыстрению продвижения очередей, — многозначительно ответил я, но де Мальва не проявила к этому ни малейшего интереса.
— А я люблю проделывать дырки в предметах, — объявила она, показывая продырявленный лист бумаги.
— Это требует немалого умения.
— Да. Я делаю дырки в древесине, картоне, листьях, даже в веревках.
— А как это — в веревках?
— Я делаю петлю, — объяснила она с обезоруживающей простотой, — и вот вам дырка. Думаю, никто больше так не поступает. А поглядите, что я нашла сегодня утром в лавке. — Вдова показала мне пончик и огорченно воскликнула: — Увы! Сегодня никто не трудится, придумывая себе оригинальные хобби, все как безумные скачут по крышам вагонов.
— Это все госпожа Ляпис-Лазурь, — коварно заметил я.
Глаза де Мальвы округлились.
— Я так и знала!
— Извините, я только что увидел человека, с которым должен поговорить.
И, вскочив со скамейки, я помчался за каким-то зеленым, который нес тромбон. Это не было лишь желанием отвязаться от старушки: у зеленого имелась только одна бровь.
— Простите…
Он остановился и мгновение недоуменно смотрел на меня, а потом, видимо, признал.
— Вы ведь сын нового цветоподборщика? И вы видели последнего кролика?
— Д-да.
— На что он похож?
— Такой… меховой.
Я быстро назвал свое имя, чтобы избежать подробных расспросов о кролике. Чувствовал я себя неловко и как-то странно: никогда раньше мне не приходилось по-дружески беседовать с зеленым. В Нефрите каждая цветовая группа варилась в собственном соку. Джейбсу было лет двадцать пять; судя по одежде — фермер.
— Ваша бровь. — Я показал пальцем. — Томмо говорит, что Джейн ее оторвала. Это правда?
— Ага, — ухмыльнулся он, трогая шрам кончиком пальца. — Но все случилось так быстро, что я почти не почувствовал боли. Если бы она и вправду ненавидела меня, то вырвала бы все с мясом.
— Да, она поступила благородно, — медленно проговорил я.
— Я думал о пересадке донорской брови, — сказал Джейбс, — но если вдруг ее прилепят плохо, я буду выглядеть глупо до конца жизни. А вы не хотите назначить ей свидание?
— Больше не хочу.
— Не знаю, почему я это сделал, — нахмурился он, — может, из-за ее носа. В нем что-то есть, согласны?
— Да, конечно.
— Только Джейн не говорите. Ей… не понравится.
— Привет! — воскликнул вновь нарисовавшийся Томмо. — Эдди, это Джейбс Лимонебо, зеленый в первом поколении, поэтому парень что надо. Что тут у вас?
— Мы с Эдди обсуждали, как назначить свидание Носику.
Томмо поднял брови.
— Так ты хочешь ее склеить?
— Мы просто разговаривали о том о сем.
— Конечно хочешь. Мой тебе совет: оставь ее в покое. — Томмо заговорщически хихикнул. — Если уж выдавать преступные секреты, то вот один: Джейбс — дитя любви. Его родители поженились, потому что — представь себе — не могли друг без друга! Потрясно!
— Я нисколько не стыжусь этого, — заметил Джейбс с достоинством, — но поразмысли вот о чем: если ты встречаешь оранжевого или зеленого, не стоит думать о пустом разбазаривании цвета. Перед тобой — тот, чьими родителями двигало нечто более благородное, чем бешеная жажда хроматического превосходства.
Я никогда не думал об этом в таком плане. Бурые вот уже столетие старались отвоевать утраченные цветовые позиции. Мой союз с Марена позволил бы нам занять то же место, что и до женитьбы моего прапрадеда на серой. Красный цвет был, если угодно, моей судьбой: меня обрекли на него.
— Если уж мы болтаем откровенно, — ухмыльнулся Джейбс, — расскажи Эдди, как ты глазеешь на голых купальщиц.
— Злостная клевета! — заявил Томмо. — Я не глазел, а просто заснул с открытыми глазами, а они шли мимо.
Последовала пауза. Я не знал, как завязать разговор с зеленым, и выпалил первое, что пришло в голову:
— А на что это похоже — видеть зеленый цвет?
Джейбс понизил голос:
— Это… это самое лучшее, вот и все. Трава, листья, побеги, деревья — все это наше. А мельчайшим вариациям цвета нет числа. Возьмем листья: яркий и нежный оттенок, когда они распускаются, и темный, насыщенный поздним летом, перед тем, как они сворачиваются и опадают. Тысячи, если не миллионы оттенков. Иногда я просто сажусь в лесу и гляжу.
— Да-да, именно так, — подтвердил Томмо. — Я видел его. Но не поменяю свой красный на его зеленый даже за тысячу баллов. Томмо не хочет быть пожранным гнилью, находясь в полном сознании. Спасибо, не надо.
Это была оборотная сторона природного цвета: если за тобой приходила плесень, Зеленая комната не действовала, даже если надевать очки с цветными стеклами. Зеленым приходилось плохо: не теряя сознания, они задыхались все сильнее, по мере того как споры закупоривали дыхательные пути. Некоторые из зеленых совершали самоубийство, чтобы прекратить мучения, другие вступали в организации самопомощи, но это было против правил.
— Вот она, разница между тобой и мной, — с улыбкой глядя на Томмо, заметил Джейбс. — Целая жизнь, полная богатых, обильных цветов природы в обмен на каких-то пять часов страданий! Лес всегда с легкостью побеждает.
— Ну, это не для меня, — весело ответил Томмо. — Как только споры начинают прорастать, я кидаюсь головой вперед в эндорфиновую похлебку, даже не успев сказать: «Привет, ребята, все это была большая куча дерьма».
Джейбс решил, что пора уходить, пока Томмо не разошелся.
— Добро пожаловать в наш город, Эдди. Если не хочешь отправиться на перезагрузку, слушай одно слово из десяти. Друзья?
Доля секунды ушла на раздумья. До сих пор ни один зеленый не предлагал мне дружбу. И вообще, из четырехсот тридцати шести моих друзей насчитывалось лишь двенадцать оранжевых, шесть синих, Берти Маджента и с недавних пор еще Трэвис. Остальные были красными.
— Друзья.
Джейбс легонько, по-дружески толкнул Томмо и удалился.
Мы пошли по мощеной улице с лавками и мастерскими разного вида и разной полезности: лавки портного, скобяная, ремонтная, «Фотостудия Северуса», «Шерстяные и галантерейные изделия», лицензированный Главной конторой изготовитель вилок. Томмо рассказывал о представляющих интерес людях, которые попадались нам по пути, и знакомил меня с ними, если считал необходимым.
— Банти Горчичная. Самая зловредная баба в городе.
— Мы уже знакомы.
— Ну, тогда ты все знаешь. Когда она отобьет Кортленда у Мелани, их отпрыск получится таким мерзким, что они оба мгновенно воспламенятся. Но помни, я этого не говорил.
— Конечно. — Мысленно я пребывал в Ржавом Холме. — Ты говорил, что можешь улаживать всякие дела.
— По большей части. Кортленд немного преувеличивал, когда говорил, что мы можем устроить все, что угодно.
— Мой отец завтра собирается в Ржавый Холм. Мне надо придумать какой-то довод, чтобы поехать с ним.
Томмо закусил губу.
— Знаешь, сколько народу умерло во время эпидемии плесени? Тысяча восемьсот человек. Если бы я в самом деле плевал на правила — а я на них не плюю, между прочим, — я бы там давно уже побывал. В тех местах валяется не меньше сотни ложек. А если я найду ложку с незарегистрированным почтовым кодом, это значит, что Коллектив может увеличиться на одного работника. Любой город дорого заплатит за возможность увеличить свое население. В общем, дело страшно прибыльное. Но я туда не сунусь.
— Почему?
Томмо огляделся и понизил голос.
— Призраки!
— Призраков нет. Так говорится в правилах.
— Так все думали в Ржавом Холме. Но про них есть кое-какие истории. Ну что, все еще хочешь туда?
— А ты все еще хочешь линкольн?
— Предоставь это мне, — сказал Томмо, наморщив лоб. — Может, что и удастся сделать.
Мы дошли до смотрительского сарая, где стоял потрепанный «форд-Т». Его усердно смазывал человек в комбинезоне.
— Привет, ложечник, — сказал он, увидев Томмо. — А кто это с тобой? Мастер Бурый?
— Да, — отозвался я.
— Добро пожаловать в Восточный Кармин, — сказал он с видом некоторого превосходства. — Я Карлос Фанданго, местный смотритель. Томмо показывает вам наши достопримечательности?
Я кивнул.
— Отлично. Томмо — славный парень, но не одалживайте ему денег.
— Что, продаст собственную бабушку?
— А, слышали об этом? Жуткий бизнес.
— По крайней мере, я могу отличить спелый помидор от неспелого, — возразил Томмо, которого мало волновали оскорбления семейной чести.
Реплика насчет помидора была откровенным нарушением протокола, а кроме того, просто грубой. Фанданго, однако, попросту проигнорировал ее и сказал мне, что завтра он везет моего отца в Ржавый Холм и подъедет к нашему дому ровно в восемь. Я обещал передать отцу. Томмо, красный от негодования — его фраза не подействовала! — потянул меня за рукав: мол, пойдем.
— Фанданго — пурпурный лишь на четырнадцать процентов, — сказал он, когда мы отошли от сарая.
Он пыжится от гордости, но до прохождения теста Исихары он был серым. Четырьмя процентами меньше — и он корячился бы на поле или на фабрике. Он очень надеется заработать на своей дочери, Имогене, предполагая, что она окажется пурпурной уже наполовину.
— Так, значит, Фанданго женился на сильно пурпурной девушке?
— Совсем наоборот.
И Томмо скривился в притворном изумлении — мол, хроматический разрыв между родителем и ребенком можно получить, если прыгнуть выше головы. В данном случае это делалось за деньги.
— Чета Фанданго решила отпраздновать получение права на зачатие в Гранате. В «Зеленом драконе». Там есть номер для новобрачных — «Радужная комната». За известную сумму можно обзавестись ребенком любого цвета.
— Чтобы пурпурные торговали своей наследственностью, которую добывают с таким трудом? — недоверчиво фыркнув, спросил я. — Просто смешно. И потом, они же не хотят потерять власть.
— Что, в больших городах все и правда такие наивные? Посмотри вокруг, и ты увидишь целый мир за пределами правил. Но если у тебя есть богатые пурпурные на примете, Карлосу будет интересно. Если хочешь поуправлять «фордом» или посмотреть на гировелосипед, сделай для него что-нибудь.
Мне потребовалось кое-какое время, чтобы приспособиться к грубости Томмо — даже не к его нахальству, а к тому, как легко он болтал о наклонностях других людей. Это был апофеоз плохих манер.
— Откуда ты узнал, что я продал свою бабушку?
— Ничего я не знал. Просто мне показалось, что так будет забавнее.
— A-а. Слушай, не можешь ты мне привезти из Ржавого Холма пару мужской обуви для улицы?
Он показал мне свои ботинки — собственно, не ботинки, а начищенные куски кожи, привязанные к ступням.
— Ладно.
— Девятый размер.
— Ага, понятно. Девятый.
— Видишь того парня? — Он показал на привлекательного мужчину лет тридцати с небольшим. — Бен Лазурро. Красивый парень, многогранная личность. Переполошил весь наш курятник, когда объявил, что хочет жениться. Побольше бы в городе таких, как он.
— Ты тоже хочешь жениться?
— Нет. Но это чуть-чуть изменит брачный рынок к моей выгоде. Я думаю так: еще шесть таких случаев — и я смогу найти себе симпатичную девушку. Ты, может, удивишься, но я не считаюсь удачной партией.
— Почему так?
— Придержи язык, солнце мое. А вот тут у нас камень-лизунец. За стойкой — госпожа Кармазин.
Он показал на чайную — самое оживленное место в любом городе. Вывеска гласила: «Упавший человек» — необычное название, учитывая, что большинство чайных звались «У госпожи Крэнстон». Над дверью висело какое-то изображение, выцветшее до монохромности. Я пригляделся: в кожаном кресле сидел мужчина и ощипывал пушистые облака. Галстук его задрался кверху.
— Странное название, — заметил я.
— А у нас это обычное дело, — весело пояснил Томмо. — Другая чайная называется «Поющая вешалка». И то и другое — местные легенды. Первая — про человека, который упал неподалеку от города. Вторая — про вешалку, которая вдруг запела.
Я слышал, что металлические вещи порой издают дребезжащий звук, похожий на речь или пение, но сам никогда не наблюдал этого феномена.
— Поющий кусок проволоки и упавший человек — все, что у нас имеется по части легенд, — добавил Томмо. — А что у вас?
— Есть Лесбийская Венера, — сказал я, — но это скорее не поддающийся объяснению артефакт, чем легенда. Но зато у нас была Ночь великого шума. Старики до сих пор рассказывают, как наутро все было покрыто какой-то паутиной, а все приставные лестницы исчезли.
— Извини, наверное, не стоило мне спрашивать. А это Дэзи Кармазин. — Томмо показал на проходившую мимо молодую женщину. — Красивая девушка из хорошей семьи, пусть и слегка низкоцветная. Ее отец заведует городскими теплообменниками. Кое-кто говорит, будто Дэзи слишком часто хихикает, а нос у нее слишком острый. Но это никогда не волновало меня… или ее, если угодно.
Мы приблизились к зенитной башне типичной конструкции: квадратная в плане, слегка сужавшаяся к вершине, где от всех углов отходили плоские округлые выступы. Бронзовые двери давно унесли на переплавку, сквозь бойницы пророс перпетулит. Оставались только взметнувшаяся ввысь пирамида и грубые округлые дольки, как на приготовленном к печению хлебе. Еще двести — триста лет — и не останется даже этого.
Томмо обогнул башню. На одной из сторон торчали бронзовые крюки — по ним, как видно, взбирались те, кто монтировал громоотвод. На уровне груди из башни торчал кусок трубы не толще кулака — когда-то здесь была бойница. Томмо положил в трубу сэндвичи, затем яблоко. Я удивленно глядел на него.
— Это для Ульрики, — объяснил он. — Я думаю, что она бандитка.
— Ты хочешь сказать, что…
— Тсс! Не надо пугать ее.
Когда он закончил, то жестом подозвал меня обратно и, видя изумление на моем лице, спросил:
— В чем дело?
— Как она там оказалась? — Томмо пожал плечами. — Тогда откуда ты знаешь, что это Ульрика? Что это женщина? Что это бандитка?
— Эдди, — Томмо притянул меня к себе, — если я хочу, чтобы у меня была ручная бандитка по имени Ульрика, которая живет в зенитной башне и питается через трубу, она у меня будет. И ни один бестолковый и безголовый исследователь кроликов не докажет мне обратного. Понятно?
Я ответил, что да, теперь понятно, но ничего не сказал о собственном воображаемом друге, которого тоже кормил. Звали его Перкинс Брусникка, и жил он в дупле бука на окраине нашего городка. Я знаю, это звучит по-детски, но еда, которую я приносил, наутро всегда исчезала.

Маринованный лук и заварной крем

2.6.21.01.066: Обед можно принимать в частном порядке или заказывать на общественной кухне. В этом случае необходимо предупредить главного повара не позднее 16.00 и получить обеденный талон.

Мы должны были обедать в семь часов. Отец к назначенному времени так и не появился. Джейн пригрозила вышвырнуть обед в окно, если он не придет в течение пяти минут.
— Вот как? — сказал он, когда я прибежал в колориум, чтобы сообщить об этом.
Я заверил его, что Джейн вполне способна так поступить. Поскольку отец с равным успехом мог закончить свою работу дома, он закрыл чемоданчик, и мы вместе пошли через площадь.
— Мне нужно заполнить заказ для Национальной службы цвета, — сказал отец. — Поможешь?
Новость была неважная. Я надеялся, что он заполнит все сам и у меня будет веская причина не снабжать линкольном Томмо и Кортленда.
— Да, с удовольствием, — ответил я через силу.
Джейн заверила меня, что не добавила в еду никакой гадости. И вообще, в этот вечер, несмотря на отдельные резкости, она вела себя более-менее любезно. Я спросил почему, в ответ на что она пожала плечами и объяснила, что мой отец «проявил участие». Видимо, это касалось больничных для страдающих насморком и преждевременного ухода на пенсию господина С-67. Рассчитывая снискать расположение Джейн, я чуть было не пригласил ее на чай в «Упавшего человека», но духу у меня не хватило, и момент оказался упущен.
— А почему вы не обедаете с нами? — спросил отец, когда Джейн оставила обед на сервировочном столике.
Она оглянулась, чтобы понять, к кому обращены эти слова, потом сообразила, что к ней. Вряд ли она когда-нибудь ела за одним столом с хроматиками.
— Благодарю вас, но здесь не хватит на всех.
— Не хватит?! — воскликнул отец, показывая на дымящуюся кастрюлю с супом. — Да здесь хватит на четверых!
Прежде чем Джейн успела ответить, отворилась дверь и вошел апокрифик. На нем была только грязная майка.
— Я мог бы стать претендентом, — пробормотал он, разговаривая сам с собой, — и еще до конца десятилетия мы намерены высадить человека и вскрыть коробку или забрать деньги.
Затем он взял кастрюлю и исчез, прежде чем мы успели моргнуть. Мы бы не расстраивались так сильно, если бы успели налить себе супу.
— Никто унес наш обед, — вздохнул отец. — Что-нибудь еще есть в доме?
Джейн вскочила, собираясь отправиться на поиски, но тут в дверь позвонили. На пороге стоял красный префект Смородини.
— Мы как раз сели обедать, — объяснил я, и Смородини, ошибочно приняв эти слова за приглашение бесплатно поужинать, благодарно принял его.
— Пахнет великолепно, — заметил он: хотя супа уже не было, запах его все еще стоял в помещении. Я освободил для префекта свой стул, он сел и оглянулся в ожидании. — У вас суп?
— Был суп, — ответил отец. — Чем обязаны визитом?
— Есть две причины. Во-первых, Караваджо. — Оказалось, до сведения Совета дошло, что в Ржавом Холме имеется картина Караваджо «Хмурая девушка, отрубающая голову бородачу». Редко где можно было встретить Караваджо: в Красном секторе предпочитали Тернера или Кандинского. — Ее никто не видел уже четыре года. Полотно следует поместить в надежное место, пока оно не стало жертвой погоды или бандитов. Вы же знаете, как они охочи до старых картин.
Отец принялся объяснять, что у него нет времени на поиск барочных шедевров, но у Смородини уже был наготове ответ:
— Совет решил вписать вашего сына в разрешение на поездку.
Итак, Томмо не подвел. Отец спросил, хочу ли ехать; я сказал, что хочу. Подняв голову, я обнаружил, что Джейн пристально смотрит на меня.
— Я могу приготовить маринованный лук и заварной крем, — сказала она, не отводя от меня взгляда. — Больше никаких продуктов в доме нет.
— Ну что ж, я пошел. — Смородини поднялся со стула.
— Вы сказали про две причины, — напомнил отец.
Префект щелкнул пальцами и посмотрел на меня.
— Сотрудник Национальной службы цвета прибывает в субботу. Он будет проводить тест Исихары в воскресенье днем. Вы желаете пройти его здесь или отложить до возвращения домой?
Волнение охватило меня. Получить результаты теста за три недели до Роджера Каштана было серьезным преимуществом: если они окажутся хорошими, можно добиться согласия от Констанс до того, как станут известны показатели Роджера. Если она будет тянуть, можно все же получить ее руку, начав притворно ухаживать за Шарлоттой Бургунди, которую Констанс ненавидит. Если же результаты будут плохими, то какая разница, узнаю я о них раньше или позже? Я энергично кивнул.
— Тогда я заношу вас в список, — сказал Смородини. — Удачи в завтрашней поездке. И если вы увидите в Ржавом Холме точилку для карандашей, надеюсь, вы поступите достойно. Счастливо.
С этими словами префект удалился.
— Ну что ж, ты добился своего, — сказал отец, протягивая мне бланк заказа. — Кажется, Роджеру Каштану придется искать себе другую невесту.
— Мне почти жаль его, — с улыбкой ответил я. — Почти.
Джейн меж тем ушла на кухню, откуда послышался грохот падающей посуды.
Следующие двадцать минут отец диктовал заказ, а я записывал. Счастлив сообщить, что, когда дело дошло до линкольна, я поставил «1», как велел отец, то есть не поддался давлению Кортленда и Томмо. Отблагодарю Томмо за поездку в Ржавый Холм иначе, подумал я: например, ботинками.
— Еще мне нужен 293–66–49 от общего воспаления, — продолжал отец, сверяясь с записной книжкой, — и 206–66–45 для борьбы с избыточным образованием ушной серы.
Я записал оба номера. Вернулась Джейн с маринованным луком и заварным кремом. Все это оказалось намного вкуснее, чем я предполагал, — но поскольку я предполагал, что пища окажется вообще несъедобной, любое изменение было к лучшему. Еда не заняла много времени. Затем отец пошел в свой кабинет — оформить смерть и передачу кода серого, который попал под гильотинные ножницы на линолеумной фабрике. Я решил понаблюдать за закатом — вдруг покажутся красные тона? Я не хотел встречаться с Джейн, но она поджидала меня на кухне. Мне захотелось сказать что-нибудь умное, но на ум ничего не приходило.
— В воскресенье я буду проходить тест Исихары.
— Надо же, какая радость!
— Правда?
— Нет.
Сказать что-нибудь умное не получилось, но у меня были в запасе идеи.
— Кортленд не собирается жениться на Мелани.
Я подумал, что эта информация окажется для нее интересной или полезной, но оказалось, что нет.
— Информация как валюта? Для чего? Думаешь подлизаться?
Я не ожидал такого ответа, но Джейн была права: я хотел заслужить ее расположение. Я понимал, что она из тех людей, кого невозможно обмануть, — даже пытаться не стоит. Поэтому я решил говорить правду.
— Мне кажется, Кортленд поступает подло, и Мелани должна об этом знать, вот и все.
— Очень любезно и предупредительно с твоей стороны. Но разве ты так непроходимо туп и не понимаешь, что Мелани обо всем догадалась?
— Она… знает, что Кортленд ей солгал, пообещав жениться?
— Само собой. Ахроматики видят все немного иначе. В этой помойной яме под названием Восточный Кармин быть просто девушкой будущего желтого префекта — своего рода достижение. Мы очень надеемся, что нам много чего обломится благодаря Мел.
— Он станет префектом лишь через много лет.
— Это долгосрочная стратегия, красный. Ты приносил что-нибудь в жертву ради общего блага?
— Я однажды оставался три месяца без десерта, чтобы мы могли купить 259–26–86 для покраски гортензий.
— Что ж, тогда ты отлично представляешь себе, через что надо пройти Мелани.
— Звучит как насмешка.
— Знаю. А теперь вот что: зачем тебе ехать в Ржавый Холм?
— За Караваджо.
— И больше ни для чего?
Я решил ответить вопросом на вопрос:
— А для чего еще мне туда ехать?
Она, прищурившись, взглянула на меня в упор, очевидно пытаясь понять, как много я знаю и знаю ли что-нибудь вообще.
— Хочешь совет? Возвращайся домой. Ты слишком любопытен. А любопытных здесь ждет всегда одно и то же.
— Смерть?
— Хуже. Прозрение.
— Мне нравится это слово.
— Хотя и не должно. Поверь, уютное неведение — самое лучшее для таких, как ты.
— А кто они — такие, как я?
— Не задающие вопросов члены Коллектива.
В других обстоятельствах это было бы комплиментом, но из уст Джейн прозвучало неприятно.
— Ты мне угрожаешь?
— Просто предупреждаю. Это любезность по отношению к твоему отцу, — добавила Джейн на тот случай, если мне вдруг показалось, что она считает мое общество хоть чуточку терпимым.
— Нельзя ли проявить еще немного любезности и выпить со мной чаю завтра?
Не знаю, что подвигло меня на этот вопрос. Возможно, желание втереться к ней в доверие. Так или иначе, ее ответ положил конец моим мечтам о чае с пирожными — по крайней мере, в ближайшее время.
— Скорее я выколю себе глаза. А почему ты хватаешься за бровь?
Неважно. Так или иначе, вернуться я не мог — мой обратный билет был у де Мальвы.
— Ты отдал свой билет? — недоверчиво спросила она. — Значит, ты не так глуп, как мне показалось.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Ты значительно глупее.
— Ну, давай продолжай поддевать меня. Надеюсь, я стану совсем нечувствителен к этому. Но что ты вообще имеешь против порядка? Члены твоей семьи за пять поколений до тебя могли быть префектами. Стали бы они выступать против порядка?
Поставленный прямо вопрос смутил ее — но ненадолго.
— Может быть, и нет. Но я надеюсь, что подвластные им серые стали бы. И что у моих предков хватило бы мудрости к ним прислушаться.
— Овцам нужен пастух, а пастуху — овцы, — возразил я, почти незаметно для себя переходя к Словам Манселла. — Разъединенные, мы все же вместе. Необходима иерархия, в той или иной форме. Пурпурные гордятся собой и важничают не потому, что они пурпурные, а потому, что облечены властью. Думаешь, серые вели бы себя иначе, если бы роли переменились?
— Я не хочу видеть серых у власти. Как и желтых, скажем. Я считаю, что все должны быть равны. Одинаковые заслуги, одинаковые правила, одинаковое положение внутри города. Один год — пурпурный главный префект, один год — серый. Или вообще никаких главных префектов.
— Равенство — миф, и это давно известно, — заметил я, не в силах удержаться от избитых доводов. — Ты хочешь вернуться на путь Прежних с их разрушительной близорукостью и культом собственного «я»? Или скатиться к анархии, царящей среди бандитов?
— Что бы ты ни вычитал у Манселла, есть и другие возможности. Мы заслуживаем лучшего. Все мы. Мы можем править городом, так же как правим Серой зоной. Никаких значков, никаких рангов — просто люди. Почему я должна проявить себя как полноценный член общества, заслуживающий всех гражданских прав, прежде чем вступать в брак? Почему я должна подавать заявление, чтобы иметь право зачать? Почему я не могу поехать в Кобальт, если захочу? Почему я должна выполнять такое-то или такое-то правило?
— Из-за Того, Что Случилось.
— Из-за чего именно?
На этот вопрос не было ясного или простого ответа.
— Нечто… прочно забытое. Ты можешь ненавидеть жизнь по правилам Манселла, но она продолжается уже почти пять столетий. Кроме того, со своими мыслями и поведением, которые заслуживают порицания, ты остаешься в явном меньшинстве.
Она подалась ближе ко мне.
— Ты говоришь так. Но вправду ли я в меньшинстве?
Я открыл рот, желая ответить, — но не смог. После похода в библиотеку я много размышлял о недоступной пониманию теории скачков назад. «Маленький отважный паровозик Тилли» — что в нем было такого опасного для общества? Почему телефонную связь потребовалось отменить? Почему больше нельзя было слушать «Simply Red»? Почему запретили рифленые чипсы, велосипеды, воздушные змеи, застежки-молнии, шарики йо-йо, банджо и марципаны? Я сделал паузу, и этого было достаточно для Джейн.
— Мне совсем не нужно, чтобы ты со мной соглашался, — спокойно сказала она. — Я буду счастлива, если ты хоть чуточку во всем усомнишься. Сомнение есть благо. Это фундамент, на котором уже можно строить. Если добавить в него любопытства, это приведет к чему-нибудь полезному, например к размышлению — и к действию. — Она пристально поглядела на меня. — Но это все не для тебя.
И на этом Джейн оставила меня наедине с моими мыслями. Они были по большей части сбивчивыми, но я был рад, что мои долго вынашиваемые сомнения пригодились хоть для чего-то. Джейн будет счастлива.

Брачный рынок Восточного Кармина

1.1.2.02.03.15: Состояние в браке всячески приветствуется и не должно использоваться лишь как законный повод для совокупления.

Я последовал за лучами заходящего солнца — вдоль по Западной улице — и сел на скамейку, чтобы составить телеграмму Констанс. Моя неудача с последним кроликом, памятник Озу, несчастный желтый почтмейстер — все это были предметы, вряд ли заслуживающие упоминания. А изложение нестандартных взглядов Джейн на Коллектив и вовсе вызвало бы бурю возмущения. Перед моим отъездом Констанс призналась, что хотела бы видеть в своем муже прежде всего «отсутствие любопытства и амбиций» и «готовность следовать указаниям». Поэтому в телеграмме говорилось о том, что я хочу выполнять свои гражданские обязательства перед Коллективом наиболее продуктивным способом и что я все время думаю о Констанс. Я попытался сочинить стихи:

О Констанс Марена, скажу я смиренно:
избранником стать я надеюсь твоим.
Во мне, как сирена… Сирена. Гангрена.
Рефрена. Какого хрена.

Ничего толком не выходило. Надо было поведать свои романтические мысли тому, кто всерьез занимался стихотворчеством. Я отложил свой блокнот и посмотрел на солнце, заходящее за Западными холмами. Свет убывал быстро: неосвещенные склоны холмов уже были черными и бесформенными. Наступали сумерки — время перехода от видимого к невидимому.
В это время смотритель должен был уже зажигать фонари. И, словно повинуясь моей мысли, позади меня, ярко вспыхнув, ожил фонарь. Ровный искусственный свет залил центр города. То было не продолжение дня, а сигнал всем жителям, кто еще не был дома: пора к себе. Зеркала на крышах зданий стали поворачиваться так, чтобы улавливать сияние фонаря, передавая его на расщепители лучей, призмы Люксфера и светоусилители — осветительные приборы, которые до того работали на дневном свете.
В детстве мы играли в вечерние побегушки: последний, кто оказывался в безопасности, в лучах фонарей, считался победителем. Обычно это были Ричард или Лиззи. Однажды было решено, что одного из них надо объявить чемпионом. Оба встали в центре игрового поля и стали ждать прихода ночи, а мы — все остальные — в ожидании стояли на городской площади, пересмеиваясь и делая ставки. Тот, кто струсит первым, проиграл, второй же становился чемпионом. Лиззи струсила первой, но Ричард чемпионом не стал. Его нашел через восемь месяцев за Внешними пределами серый, следивший за посадками леса. Ричарда опознали по ложке; его почтовый код через день присвоили другому. После этого вечерние побегушки прекратились.
Спустя несколько минут река, стена склада и линолеумная фабрика исчезли, погребенные под надвигающимся валом темноты. Я встал со скамейки, когда тени стали для меня черными дырками, и переместился в безопасное место — на городскую площадь. Фонарь светил теперь ярко, слабое шипение дуги и периодическое мигание рассеивали страх перед ночью. Позади меня виднелся только молниеотвод над зенитной башней — неясный силуэт в быстро темнеющем небе.
— Привет! — окликнул меня подошедший Томмо. — А я тебя искал.
Я поблагодарил его за то, что он устроил мне поездку.
— Нет проблем. А кстати, ты заказал для нас линкольн?
— Боюсь, это будет не так просто.
— Не бойся — по крайней мере, меня. Кортленд однажды избил Джим-Боба так, что тот писал кровью.
— Я достану линкольн.
— Конечно. Есть дело поважнее: ты женишься на моей сестре?
Я все еще не привык к тому, как легко он меняет тему разговора.
— Даже не знал, что у тебя есть сестра.
— Я стараюсь об этом не распространяться.
— Ничего не понимаю.
— Все очень просто: ты красный с умеренным цветовосприятием и сын цветоподборщика. Прелестные длинноногие красные женщины в этом отстойнике кинутся на твои яйца, как собаки — на свежую падаль.
— Очень выразительно, хотя и слегка тошнотворно. Извини, но я полупомолвлен с одной из Марена.
Томмо поднял брови, впечатленный, хотя и не до крайней степени. Я объяснил, что мой потенциальный союз с Марена станет для меня пропуском в счастливую жизнь. Мы будем вместе управлять веревочными фабриками, когда Джозайя Марена уйдет на покой. А все Марена, как известно, купаются в бабках.
— У них трое постоянных слуг и гироавтомобиль, совместимый со скачками назад, — похвастался я, — и, понятное дело, подкрашенная еда.
— А еще они знамениты своим красноцентризмом, — пробормотал Томмо.
Он говорил правду. На протяжении бесчисленных поколений Марена тщательнейшим образом подбирали себе супругов. Утверждали даже, будто от мужа с достаточно высоким красным цветовосприятием Констанс могла произвести ребенка, который станет краснее Кармазинов и займет их место в красной префектуре.
— Ты в начале очереди или в хвосте? — поинтересовался Томмо. — Скажем так: у вас есть ласкательные имена друг для друга?
— Мы перебирали несколько вариантов, но ни на чем не остановились.
В этом смысле взгляды Констанс, увы, были безнадежно консервативными. Мое предложение — «бриллиантовый медвежонок» — она сочла чересчур рискованным, соглашаясь лишь на традиционные «дорогой» или «милый». В крайнем случае — «милый медвежонок», но только наедине.
— Но все это без гарантии, хоть я и говорю о своей женитьбе как о решенном деле, — признался я. — Между мной и светлым будущим стоит зазнавшийся тупица по имени Роджер Каштан.
— Каштан? — переспросил Томмо. — Я бы давно смылся, а ты все еще в игре.
— Пойми меня правильно, — заторопился я. — Несмотря на свою придирчивость, красноцентричность и непостоянство, она довольно приветлива и кое-что мне позволяла. Например, я несколько раз водил ее на танцевальные вечера.
— Вот это успех так успех. Что насчет танго?
— Еще не было, — медленно ответил я, — но почти уже дошло до этого.
Пока что Констанс отказывала мне в танго на том основании, что этот танец «предполагает вольности», как и, например, ламбада. Если бы мы станцевали его, старик Маджента настоял бы на нашей свадьбе, чтобы не нарушать общественные приличия.
— К сожалению, — добавил я, — она танцевала и с Роджером тоже.
— Похоже, она уклоняется от твердых обещаний, как насчет танцев, так и насчет постели.
— Пожалуй, да.
— Все это отвлеченные рассуждения, — со смехом сказал Томмо. — Как только ты познакомишься с местными девушками, желание порулить веревочными фабриками исчезнет, как пух на штормовом ветру.
— Томмо, я здесь только на время.
— Ладно, просто предположим, что ты решил обосноваться здесь. Давай, Эдди, и посмотрим, что получится.
— Хорошо, — со вздохом согласился я. — Давай обсудим это предположение.
— Чудно! — Томмо хлопнул в ладоши. — Вот что я думаю о твоих брачных перспективах в нашей славной выгребной яме. Ты кажешься слишком ярким, чтобы смешивать свой цвет с кем-нибудь, кроме красной. А выбор красных девушек в нашем городке, скажем так, невелик. Если вычесть из трех тысяч серых, затем мужчин и, наконец, представителей других цветов, останется где-то сто двадцать пять подходящих красных женщин. Теперь считай. Тридцать девять из них уже замужем, четырнадцать — вдовы, у девятнадцати спутники жизни ушли на перезагрузку. Семнадцать — это старые кошелки лет пятидесяти, а еще двадцати восьми нет шестнадцати лет. Сколько остается?
— Девять.
— Верно. В этом году проходят тест Исихары и, следовательно, могут выходить замуж моя сестра Франческа, Дэзи Кармазин, Лиза Пунцетти и Люси Охристая. Если никто не подходит, то на следующий год тест проходят Роза Крапп, Касси Фламинго и Дженнифер Кошениль. Если же ты хочешь скрасить жизнь дамы в летах, то более-менее годятся Табита Терракотто и Симона Рыжая.
— Хмм, а нет ли синих, с которыми можно основать пурпурную династию? — спросил я полушутя.
Томмо затряс головой.
— Де Мальва и Совет никогда не допустят этого. Но если ты готов расстаться со своим изначальным цветом, есть Виолетта де Мальва. Ей не помешало бы немного красного, чтобы вернуть лиловых к состоянию средней пурпурности вместо того сине-красного оттенка, в котором они пребывают сейчас. Но для этого надо быть крайне — крайне — озабоченным продвижением по социальной лестнице, ведь это самая зловредная девица в городе.
— Кажется, раньше ты говорил так про Банти Горчичную.
— Думаю, это переходящее звание: от одной к другой и обратно. Так или иначе, советую тебе исключить Виолетту де Мальва из своих планов, ради твоей же пользы. Если, конечно, ты не хочешь всю оставшуюся жизнь выслушивать указания, что и когда тебе нужно делать.
Я подумал о Констанс и вынужден был признать, что с ней, вероятно, будет что-то похожее.
— Если существовать в этом идиотском мире, о котором ты говоришь, то я даже думать о таком не хочу.
— Ну да. Глупо лезть в это осиное гнездо, если хочешь жениться. Остается Люси Охристая. Но она зарезервирована.
— Зарезервирована?
— Для меня. Так что лапы прочь.
— А она знает?
Томмо пожал плечами.
— Если честно, то нет.
— Ну что же, из восьми девушек еще можно выбрать.
— Не очень-то, — возразил Томмо и стал загибать пальцы. — Симона Рыжая — с низким цветовоприятием, дочь главного сантехника и серой — почти неприемлемый вариант. Роза Крапп обручена, Лиза тоже. Табита полуобещана Ллойду Кубовому. Лиза Пунцетти занимает довольно низкое положение, ее отца отправили на перезагрузку. Касси — с дикими причудами, а Дженнифер на прошлой неделе была помолвлена с серым по имени Хлой.
— Вот как.
— Остаются моя сестра Франческа и Дэзи Кармазин.
— Выбор все еще есть. Очень любезно с твоей стороны.
— Не торопись. Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы коснуться каким угодно местом своей туши моей ненаглядной Франчески, которую я поклялся защищать от всех превратностей судьбы, я дам тебе промеж глаз. И очень больно. Боюсь, тебе осталась только Дэзи Кармазин. Будьте счастливы вместе.
— Ты ведь заранее все это отрепетировал?
— Я только об этом и думаю.

Пока мы говорили, дневной свет совсем погас. Небо стало эбеново-черным, и единственным источником света было жесткое белое сияние центрального фонаря. Тени получались настолько резкими, что, казалось, о них можно было порезаться. Я стал доказывать Томмо, что все его брачные фантазии — сплошной вздор. В это время из какого-то дома вышел человек в пальто и с чемоданом в руках. Я понял, что это Трэвис Канарейо, лишь когда он подошел совсем близко.
— Привет! — поздоровался он, увидев меня. — Как устроился?
— Неплохо. Вы знакомы с Томмо?
Они пожали друг другу руки. Томмо подозрительно посмотрел на желтого.
— У вас нет кружка, — заметил он.
— Там, куда я иду, он мне не нужен.
Я думал, он имеет в виду перезагрузку, но оказалось, что нет. Прежде чем мы успели что-нибудь ответить, Трэвис коснулся своей шляпы и зашагал дальше. Через несколько секунд сумрак поглотил его целиком. Трэвиса больше не было.
Мы с Томмо не могли поверить своим глазам и изумленно уставились друг на друга. Я оглянулся. Из примерно дюжины человек на площади, совершавших вечерний променад, никто ничего не заметил. Я пошел к тревожной кнопке — системе оповещения о том, что человек пропал в ночи, — но Томмо остановил меня.
— Постой, постой, Эдди. Он желтый — одним больше, одним меньше. А кроме того, он отправится на перезагрузку. И самое главное — какое наше дело?
— Нельзя допустить, чтобы человек пропал в ночи, пусть даже и желтый, — торжественно заявил я и нажал на кнопку.
Раздались три пронзительных гудка.
На площади мгновенно воцарилась мертвая тишина, и через несколько мгновений весь народ как ветром сдуло. При сигнале тревоги люди как-то сразу вспоминали, что им есть чем заняться и куда пойти. Исчезновение в ночи всегда было трагедией, а попытка отыскать пропавшего могла обернуться еще одной трагедией. По обычаю, все избегали ввязываться в такое дело — по крайней мере, до утра, когда начинались поиски. Мы с Томмо шли, пока звук заметно не ослаб, и вглядывались в тьму, которая извивалась, точно рассерженная черная лисица. В итоге мы оказались на самом краю города. И слева, и справа сразу за домами начинались неровные пустоши.
— Кто идет? — раздался голос, принадлежавший префекту Салли Гуммигут.
Вид у нее был такой, словно я оторвал ее от обеда. Я рассказал об исчезновении Трэвиса Канарейо. Она посмотрела на меня с величайшим безразличием.
— Перезагрузка, исчезновение в ночи, для нас все это без разницы. Правда, Томмо?
— Да, мадам.
— Но он ведь желтый, — настаивал я.
— По цвету, но не по духу, — ответствовала Салли. — Его самопожертвование избавило нас от расходов на его перевозку поездом, так что в этом смысле надо быть ему благодарным.
— Значит, вы не станете ничего предпринимать?
Она посмотрела на меня, и глаза ее опасно сверкнули.
— Нет.
И, не глядя больше в мою сторону, Салли Гуммигут направилась назад к себе.
Я стоял и всматривался в темноту. Трэвиса отправили на перезагрузку лишь из-за его желания что-то улучшить. И хотя Трэвис был неполноценным желтым, он предложил мне дружбу, а я принял ее.
Я открыл ящичек под тревожной кнопкой. Моток веревки и зажимы для крепления к ремню были на месте, но магниевый факел куда-то пропал. Вглядываясь во мрак, я попытался определить то место, где исчез Трэвис. Я ничего не видел, но знал, что дорога передо мной ведет мимо зенитной башни, через пустошь и мост к линолеумной фабрике.
Потом я услышал его. Несколько коротких воплей — значит, человеком начал овладевать ночной ужас. Никто не был застрахован, даже мудрейший из префектов или опытнейший из чиновников НСЦ. Мы все знали, что это такое, — даже внутри дома отсутствие света воздействовало на органы чувств, вызывая жуткие видения. Но стоило поддаться панике, как ты оказывался во власти ночного ужаса. И тогда требовались стальные нервы, чтобы справиться с ним.
Я не раздумывая снял ботинки и носки, ступни мои ощутили тепло перпетулита. Если не сходить с дороги, бояться нечего.
— Что ты делаешь? — спросил Томмо, удивленный моими действиями так же, как и я сам.
— Крики такие, будто его посадили в клетку Фарадея, — ответил я, цепляя зажим к ремню, закрепляя веревку и протягивая ему моток. — Я быстро: туда и обратно.
— Без факела? Постой…
Но я не стал дальше слушать его и шагнул в темноту. Вообще я не склонен поддаваться панике, но шагов через тридцать до меня стало доходить, что я делаю. Клубящаяся темнота стала принимать неясные формы. Грудь мою что-то сдавило, во рту пересохло. Я знал, что так начинаются приступы ночного страха, и поступил так, как подсказывал долгий опыт: закрыл глаза и стал глубоко дышать, пока испуг не отхлынул. Трэвис вскрикнул еще раз, но это не помогло. Как ни печально, но он продолжал идти, и вопли его постепенно слабели. Я прошел еще около полусотни ярдов, все время держась дороги, ощущая подошвами ее центральную белую линию — она была глаже и прохладнее остального покрытия. Опять заревела сирена, что было крайне необычно. Видимо, еще один идиот заблудился на другом конце города.
Я сделал еще десять шагов, но уже медленнее, и стал терять ориентацию в пространстве. До меня долетела чья-то оживленная болтовня — услышав сирену во второй раз, горожане стали выходить из домов и обмениваться впечатлениями. И лишь когда веревка туго натянулась, мешая мне продвигаться дальше, я понял, что тревожный сигнал включили из-за меня.
— Эдди! — раздался голос отца где-то далеко за моей спиной.
Я крикнул ему, что все в порядке, стараясь, чтобы слова мои звучали веско и уверенно, — но вышло робко и испуганно. Отец велел мне развернуться, чтобы они начали сматывать веревку и смогли подтянуть меня. Я так и сделал. Далеко впереди, внутри темного туннеля, лежал город, дрейфуя в ночи. Моим непривыкшим глазам казалось, будто он не стоит на месте, а движется. Я глядел по сторонам, стараясь понять, что это за местность вокруг меня. Я решил было идти назад, но подумал, что если я уж совершил глупость, то еще большей глупостью было бы не добиться вообще ничего. Поэтому я еще раз сказал отцу, что со мной все в порядке, и попросил еще веревки.
И я двинулся вперед, несмотря на его увещевания. Внезапно что-то твердое ударило мне в спину. Я упал вперед лицом на что-то угловатое и острое, почувствовав резкую боль и ощутив во рту солоноватый вкус крови.
Если и стоило вообще паниковать, то момент был самый подходящий. Клубящаяся тьма обрела очертания и ринулась на меня. Страх холодной рукой сжал мое сердце, в затылке закололо. Я укусил себя за руку, чтобы не закричать, потом сел на дорогу, вглядываясь в чернильный мрак и глубоко дыша. Ночь, казалось, подступает все ближе и начинает душить меня. Вот сейчас она сомкнется надо мной, как вода в пруду, и я безболезненно потеряю сознание, а потом умру.
Но этого не случилось. Я поборол страх, выяснил, что упал я на самую обычную тачку, и позволил утянуть себя обратно в город, причем не кому иному, как лично главному префекту. Радостное чувство — наконец я в безопасности! — быстро прошло, ибо мне разъяснили всю преступную безответственность моих деяний. Де Мальва в резких выражениях поведал мне, что я поставил под угрозу все вложения в мою персону, сделанные Коллективом на протяжении двадцати лет.
— Если вы хотите и дальше предаваться идиотским выходкам, — отрезал он, — дождитесь пенсии, когда вы исполните свой гражданский долг.
Иными словами, мне сделали серьезнейший выговор — но без штрафа, поскольку я не нарушил правил. Некоторым утешением для меня послужило то, что префекты решили заняться поисками Трэвиса, «оступившийся желтый он или нет, неважно». Господину Фанданго велели обеспечить магниевые факелы. Госпожа Гуммигут, разъяренная и моим непослушанием, и тем, что из-за меня ей все же пришлось поступать как надо, настаивала, что искать Трэвиса должны они с Кортлендом. Ей объяснили, что тем самым желтый префект и ее преемник подвергнутся бессмысленному риску. Тогда Гуммигут рассмеялась и пообещала, что они ни в коем случае не зайдут за границы города.
Факелы вскоре были доставлены, и Салли с Кортлендом устремились в ночь. Мы наблюдали за тем, как оба они исчезают во мраке под зонтиком из мигающего света.
— Средства, выделенные на три месяца освещения, израсходованы в один вечер, — проворчал Фанданго.
Маленькая толпа понемногу рассосалась.
Отец грустно покачал головой, велев мне идти в мою комнату и «подумать о своем положении». На его языке это означало, что он сильно расстроен, но к утру все забудется.
Я поднялся наверх и, скрестив ноги, сел на кровати. Мышцы мои все еще подергивались после пережитого ужаса, но я не чувствовал себя даже наполовину так плохо, как, по идее, должен был бы. Наверху слышались шаги апокрифика и еще чьи-то, более легкие и медленные. Несмотря на Трэвиса, у меня еще оставались важные дела. Прогнав недавнее приключение на задворки сознания, я достал блокнот, повернул зеркало на шарнирной стойке так, чтобы получить побольше света — он шел с лестницы в мою комнату через открытую дверь, — и, задумавшись на секунду-другую, стал сочинять телеграмму для Констанс.

КОНСТАНС МАРЕНА СВЗ 63Х ТЧК НЕФРИТ 33С ТЧК ОТ Э БУРОГО РГ6 7ГД ТЧК ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ЗКС ТЧК НАЧАЛО СООБЩЕНИЯ ТЧК ПОЕЗДКА БЕЗ ПРОИСШЕСТВИЙ ТЧК ДОЕХАЛИ БЛАГОПОЛУЧНО ТЧК ВИДЕЛ КРОЛИКА В ГРАНАТЕ ОЧ ИНТЕРЕСНО ТЧК ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ПРЕКРАСЕН ТЧК ВДВОЕ БОЛЬШЕ НЕФРИТА ЕСТЬ РЕКА ЛИНОЛЕУМНАЯ ФАБРИКА ТЧК ПИРОЖНЫЕ ОЧЕНЬ ДОРОГИ СЛЕГКА СИНТЕТИЧЕСКИЙ ВКУС ТЧК НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТВОЕЙ МАМЕ ТЧК ИЗЫСКАНИЯ В ОБЛАСТИ ОЧЕРЕДЕЙ ПРОДВИГАЮТСЯ УСПЕШНО ТЧК ТВОЙ ЭДВАРД ЦЦЦ НАЧАЛО СТИХОТВОРЕНИЯ О ЕСЛИ БЫ Я МОГ ДОЙТИ ДО ЭТИХ ГРОЗНЫХ РУБЕЖЕЙ С ТОБОЮ ВМЕСТЕ ТЧК СОЖМИ МЕНЯ В ОБЪЯТИЯХ ДУШИ НО ТОЛЬКО НЕ ДО СМЕРТИ ТЧК НИ ЛЕБЕДЬ НИ БАНДИТ НИКТО МНЕ ПУТЬ НЕ ПРЕГРАДИТ ТЧК С ТОБОЙ МЫ ЦВЕТА ОДНОГО ЗПТ О СВЕТ МОЕЙ СУДЬБЫ ТЧК КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ

По стратегическим соображениям я решил не сообщать Констанс о своем преждевременном прохождении теста. Лучше было ошарашить ее сразу по возвращении: пусть решает что-нибудь прямо под задранным в гордыне носом Роджера Каштана. Я в четвертый раз перечитывал свое послание, думая о том, перевесит ли сам факт его получения прискорбное несовершенство стихов, когда услышал, что вернулись Гуммигуты. Я пошел в комнату для гостей и выглянул на площадь. Небольшая группа людей встречала Гуммигутов с чашками горячего какао и одеялами. Трэвиса с ними не было: отныне он официально считался пропавшим в ночи.
Спустя двадцать минут раздался первый удар колокола. Ровно через десять минут после этого свет внезапно погас, и весь мир погрузился в чернильную темноту неизвестных очертаний и глубины. Сквозь море темноты я слышал звуки города, укладывающегося спать: вопль человека, который ударился о ножку кровати, собачий лай, стоны ребенка, которому не удавалось победить ночной страх.
Через несколько секунд после выключения света послышался вечерний радиаторный разговор. Звуки были тихими, словно шли с другого конца города. Я напрягся, чтобы разобрать металлический стук по батарее отопления — точки-тире азбуки Морзе. Ничего особенного, обычная подростковая болтовня — кто кому нравится и так далее. Поскольку система отопления была централизованной и, следовательно, открытой, они использовали позывные, и я не знал, о ком говорят, и даже если бы знал, не понял бы, кто именно говорит. Вскоре началась другая беседа: на этот раз стучали чем-то деревянным, чтобы два речевых потока не перепутались. Азбуку выстукивали быстрее, и следить за разговором было труднее. Оказалось, что это восьмая глава какой-то книги под названием «Приключения Ренфру, конного полицейского» — возможно, запрещенного старого романа. Томмо предупреждал, что госпожа Ляпис-Лазурь будет передавать что-то во время вечернего общения. Вероятно, это она и была. Прослушивание требовало очень хороших навыков — выстукивание шло в феноменально быстром темпе.
Я послушал немного, но затем начался третий разговор — помедленнее и пообстоятельней. Стучали — опять же отличия ради — свинцовым бруском. Сообщение было адресовано мне. Я нашел какую-то металлическую штуковину, обернул ее трусами и настукал ответ: «Принято». После этого некто «Фифи23» поинтересовался новостями извне. Взяв себе позывной «Ник», я постарался изложить максимально подробно все известия из Зеленых секторов. Когда я слегка уклонился в личную область, дежурный радиаторный модератор стал забивать мое сообщение быстрыми беспорядочными ударами, и все каналы у меня пропали. Скоро удары прекратились, я продолжил транслировать новости, пока через полчаса не ощутил боль в запястье. Получив изъявления благодарности от «Фифи23» и еще кое от кого, я немного послушал передачу госпожи Ляпис-Лазурь, довольно занятную, хотя и малоосмысленную: многие слова и выражения были устаревшими. Например, я не сразу сообразил, что конный полицейский — это кто-то вроде красного стража закона, только на коне.
Слушая, я глядел в окно, различая только еле видный диск полной луны, поднимающейся за деревьями на отдаленном холме. Наконец меня пробрал холод, и я натянул одеяло на голову.

Завтрак

6.1.02.03.012: Одна тысяча лампочасов освещения в год, положенная городу, может расходоваться как угодно по решению Совета. Разрешается использовать фонари с несколькими лампами, но общее количество часов остается неизменным. Неиспользованное время может быть перенесено на следующий год.

Я проснулся еще до рассвета и понял, что спать больше не могу. Тогда я оперся на локоть и стал глядеть в темноту. Я даже не мог сказать, открыты мои глаза или закрыты. Тьма клубилась вокруг меня, будто черная пыль в угольном погребе. Я потрогал стрелки прикроватных часов и убедился, что скоро рассвет, потом услышал слабое жужжание первого гелиостата, который поворачивался навстречу восходящему солнцу. К нему присоединились второй, третий, и вскоре воздух наполнился бодрым механическим жужжанием. Эстафету подхватили птицы, свистом и чириканьем встречавшие новый день, и вот уже на завесе темноты обозначилось едва различимое красное пятнышко. Оно превратилось в отчетливый полумесяц, затем в полукруг — и помаленьку в моей комнате стало все видно. Неяркое густо-красное сияние омыло сперва дверную коробку, потом и саму комнату, которая медленно становилась самой собой, по мере того как лучи нового дня ползли по моему скромному обиталищу, выгоняя тьму.
Я встал, умылся и облачился в уличную одежду № 9 — длинные шорты, рубашка сафари и прочные ботинки, после чего осторожно спустился по лестнице, чтобы приготовить чаю. Я даже не успел дойти до кухни, когда солнце скрылось за тяжелыми тучами и от моей комнаты осталась лишь полоска света на уровне пола. Ударившись несколько раз о предметы мебели, я отказался от мысли сделать себе завтрак и кое-как добрел до диванчика в углу кухни.
Когда я проснулся, опять выглянуло солнце. Отец, одетый, хлопотал за кухонным столом.
— Доброе утро, — с улыбкой сказал он. — Что это за жестокая девочка? Ты что-то бормотал во сне.
— А имена я называл?
— Нет.
— Тогда не могу сказать точно.
Мне снился сон: на заре мы с Джейн вместе плавали в озере, спокойном, как небольшой прудик. С поверхности воды поднимался пар, не давая видеть берега: мы словно были одни в мире. Я сыпал шуточками, и Джейн смеялась над ними, даже над неудачными. Мы собрались было поцеловаться, но тут появилась Констанс: она стояла на носу гребной лодки в развевающемся красном платье. Констанс уже открыла рот, намереваясь что-то сказать, когда я пробудился.
— Еще ты говорил что-то про кролика, — добавил отец.
— У него были жабры. И он грыз нам пальцы на ногах, — нахмурившись, сказал я.
Отец засмеялся и спросил, как я себя чувствую. Я потрогал ссадину на губе, которую получил, упав лицом на тачку. Она все еще ныла, но уже далеко не так сильно, о чем я и сообщил.
— Трэвиса не нашли, — заметил отец.
— Редко кого находят.
— Ты проявил храбрость, и это хорошо. Но никогда не поступай так в присутствии префектов — только привлечешь к себе внимание.
Я поинтересовался, что он имеет в виду, но отец лишь пожал плечами. Я направился в ратушу, так как все еще имел право на горячий завтрак. По пути я зашел на почту, которая в это время года работала дольше, чтобы полноценно использовать световой день, и открылась за полчаса до моего прихода. Внутри царила чистота, но интерьер был невообразимо древним. Все же красная краска, нанесенная изначально, еще не утратила своей яркости.
— Вы уверены, что хотите отправить именно этот текст? — спросила служащая телеграфа, глядя на мои поэтические потуги. — Мне он кажется, э-э, не очень годным.
Это была женщина средних лет, почти пожилая, напоминавшая мою дважды вдовую тетушку Берил: очень душевная, но прискорбно прямолинейная.
— Констанс не ищет мужа, способного на интеллектуальные свершения, — объяснил я, пытаясь представить дело так, будто я намеренно не стал применять свои таланты.
— Что ж, тем лучше. — Она подсчитала количество слов. — Вы можете прибавить еще три «Ц», и это вам ничего не будет стоить.
Я подумал секунду и отказался — пусть Констанс не считает, что я иду напролом. Госпожа Алокрово попросила меня подтвердить число строк и выставила сумасшедший счет на тридцать два цент-балла. Я сказал, что это безумие, и узнал, что сумму можно снизить, если я пообещаю привезти из Ржавого Холма щипцы для сахара. Я сказал, что приложу все усилия. Она сладко улыбнулась и заверила, что отправит мою телеграмму немедленно.

Ратуша походила на все ратуши: просторная, с витающими внутри запахами вареной капусты и мастики для пола. Я аккуратно обошел ковер для префектов, расстеленный у самого входа, почтительно поклонился Книге ушедших и заморгал — в здании стоял полумрак. В дальнем конце помещалась сцена, украшенная — довольно мило — фигурной лепниной. По одну сторону зала располагались кухни, а по другую — широкие двойные дубовые двери, которые вели, видимо, в комнату для заседаний Совета. Входить туда строго запрещалось, но один раз в жизни, на двадцать минут, каждый гражданин все же оказывался там: для прохождения теста Исихары.
Я положил себе овсянки, намазал на хлеб положенное количество джема и сел напротив Томмо за одним из красных столов. Людей было мало: серые из утренней смены уже поели, а хроматики редко вылезали из постели — разве что наставал их черед идти в пограничный патруль или еще куда-то. Я заметил Джейн, которая заканчивала завтракать; но она не смотрела в мою сторону. Томмо, как он заявил, пришел сюда, чтобы я не связывался с приличным обществом.
— Трэвиса не нашли, — сообщил я.
— Найдут. Послушай, ты что, собираешься и впредь выкидывать такие штуки ночью? Если кто-то один совершает бессмысленные подвиги, остальные выглядят не слишком хорошо.
— А если бы пропал ты? — возразил я, но Томмо лишь пожал плечами.
— Скажи, — продолжил я, — кто-нибудь живет в нашем доме? На верхнем этаже?
Томмо поглядел на меня и поднял бровь.
— Ты имеешь в виду, кроме того, о ком нельзя говорить?
Я кивнул.
— Ничего не знаю. А что?
— Я слышал какие-то звуки.
Однако Томмо уже отвлекся на другое: вытащив расческу со множеством поломанных зубьев, он лихорадочно придавал себе пристойный вид.
— На случай внезапной проверки? — спросил я.
— Нет, тут дело поважнее. Можно тебя попросить кое о чем? Старайся выглядеть как можно непривлекательнее. Я знаю, тебе это нетрудно, но тем не менее поднапрягись.
— Что?
— Вот это, — он показал на вошедшую девушку, — Люси Охристая, о которой я говорил. Чем дальше, тем больше она расцветает. А знаешь, что мне в ней нравится больше всего?
— Ее чувство юмора, из-за которого она встречается с тобой?
— Нет. Хотя ее отец нахапал разного городского имущества, обвинений против него не выдвинули. Она сидит на денежной куче. А в браке все имущество супругов считается общим.
— Ты ведь в душе неисправимый романтик?
— Когда речь заходит о звонкой монете, я стану кем угодно.
Я грустно наклонил голову и переключил свое внимание на Люси, дочь предыдущего цветоподборщика. Она была маленького роста, изящная, с длинными волнистыми волосами и бледным лицом. Девушка оглядывалась — слегка смущенно. Мы с отцом уже видели ее — на мосту, с маятником в руке. Люси посмотрела в нашу сторону. Томмо помахал ей, и девушка неуверенно подошла к нам.
— Привет, Тиммо, — сказала она, садясь.
— Томмо, — поправил он. — Мне показалось, что тебе будет приятно сидеть с нами, сердце мое.
Люси взглянула на меня.
— Я зарежу кого хочешь за чашку чаю.
Томмо понял намек и исчез.
— Он хочет жениться на мне. — Люси облокотилась на стол и устремила взгляд не на меня, а в некую точку над моей левой бровью. — Мама сказала, что я свободна в выборе. Как ты считаешь, выходить за него или нет?
— Он думает, что у тебя есть деньги.
Девушка фыркнула.
— У нас нет ни гроша.
— Тогда вряд ли стоит. Кстати, я Эдди Бурый.
— Сын цветоподборщика?
— Он самый.
— А ты симпатичный. Особенно мне нравится твой нос.
— Это подарок на день рождения.
— Что еще занятного тебе подарили?
Я решил сменить тему — Люси зашла слишком уж далеко.
— Томмо сказал, что ты ищешь гармонические линии.
— Земля утопает в неслышной музыкальной энергии, — объявила она театральным тоном, — скалы и почва, пустоши и поля. Ми-бемоль, если тебе интересно, но регистр очень высокий, услышать невозможно. Это нечто вроде переносящего энергию гармонического ветерка, который дует вдоль определенных линий и качает мой маятник, словно китайские колокольчики. Энергия, связывающая воедино все в мире. Гармония сфер.
Я ничего не ответил, что само по себе было весьма красноречиво.
— Ну да, — вздохнула Люси, проводя рукой по волосам, — все так думают. Мне нужна ложка. Можешь помочь?
Я подскочил на месте — такая откровенная просьба застала меня врасплох.
— Да, то есть, ну, понимаешь, — что ты сказала?
— Десертную, суповую, бульонную, чайную, все равно какую. Из Ржавого Холма. Ведь ты едешь туда?
— Ах вот что. Я думал, ты…
— Думал, что я хочу понятно чего ? Знаешь, Эдди, ты не настолько хорош собой. Но раз уж речь зашла об этом: ты умеешь целоваться? Мне надо попрактиковаться с кем-нибудь, и, по-моему, ты не откажешься от деньжат. Если вычесть Томмо из уравнения, мы можем сэкономить кругленькую сумму.
— И сколько же поцелуев предполагается? — спросил я.
«Кругленькая сумма» — пять процентов, причитавшиеся Томмо, — могла означать, что моим губам предстоит немало поработать. А может быть, и языку тоже.
Люси пожала плечами.
— Зависит от того, что ты умеешь. Друзья?
— Друзья.
— Близкие друзья?
— Давай пока побудем просто друзьями.
— А вот и твой чай, — сказал подошедший Томмо, пристально глядя на меня: Люси почти переползла мне на колени.
— Я не хочу, — объявила она, опуская веки. — С удовольствием бы поспала.
И, словно желая подтвердить свои слова, Люси положила голову на стол и захрапела.
— Она всегда так? — осведомился я, и Томмо печально кивнул.
Все стало ясно. Девушка накачалась зеленым цветом. Если бы префекты пронюхали, что Люси видели под кайфом в общественном месте, были бы серьезные неприятности, не говоря уж о сплетнях.
— Эй, Люси, — я потряс ее за плечо, — пора просыпаться.
Я велел Томмо взять девушку за локоть, и вдвоем мы поставили ее на ноги. Под стоны и жалобы Люси мы проследовали на улицу.
— Нам нужна дверь дома де Мальвы, — сказал я. — Раз Люси нагляделась на желто-зеленый, нам нужен красно-фиолетовый, чтобы нейтрализовать его воздействие.
— А это сработает?
— А как же! Тот, кто вырос в семье цветоподборщика, знает кое-какие хитрости.
Больше убеждать Томмо не пришлось, и мы повели Люси, которая держалась все менее твердо, в сторону префектских домов.
— Посмотри на дом, Люси, — обратился я к ней. — Тебе станет лучше.
— А я не хочу, чтобы мне стало лучше, — прохныкала та. — Они его кокнули.
— Что?
— Никто никого не кокал, — объяснил Томмо. — Это цветной язык.
Да, такое случалось. Порой я возвращался домой и видел, что отец перебрал лаймового: он нес всякую чушь, забравшись на сервант, причем нередко был без брюк. Люси глядела на дверь целую минуту, но никакого улучшения я не заметил. Я выругался, поняв, в чем дело, — Люси не просто была под кайфом, но и приняла нечто сильнодействующее.
— Она где-то достала линкольн, — сказал я. — Красную дверь, быстрее!
Мы потащили ее к болезненно-яркой двери Смородини и велели открыть глаза. Эффект был немедленным и неожиданным: Люси пронзительно вскрикнула, сморщилась от боли и схватилась за затылок от внезапной цветовой дисгармонии.
— На хрен Манселла! — заорала она.
— Не так громко, — посоветовал я. — А теперь сосчитай до пяти слонов и посмотри на меня.
— Вот дерьмо, — выругалась Люси, сосчитав слонов, — ты всегда такой ярко-желтый?
— Просто твоя зрительная кора восстанавливается, — пояснил я. — Скоро придет в порядок.
Мы отвели девушку домой, где я усадил ее в кресло у окна, а Томмо поспешил за стаканом воды.
— О-о, — простонала она, — моя голова!
— Где линкольн? — спросил я.
Люси уставилась на меня расфокусированным взглядом. Казалось, мои черты постепенно вырисовываются у нее в глазах, и наконец она посмотрела на меня осмысленно, но в какой-то странной манере, сразу напомнившей мне о моей матери. Я никогда не думал об этом прежде, но, похоже, матушка тоже злоупотребляла зеленым. Люси закрыла глаза и принялась беззвучно рыдать. Я протянул ей свой платок, и она утерла слезы.
— Где линкольн? — переспросил я.
Она секунду подумала, шмыгнула носом и показала на книгу «Старый брехун», лежавшую на столике. Полистав ее, я быстро нашел искомое. То была яркая карточка размером с открытку — такого мощно-зеленого цвета, что он, казалось, наполнил всю комнату заразительной аурой сказочного счастья. Я взглянул на карточку — и по телу мгновенно разлилось теплое, блаженное отупение.
— Пятьсот баллов штрафа, если тебя застукают с этим, — пробормотал я, переворачивая карточку обратной стороной вверх.
Но Люси, не выказывая никакого раскаяния, схватила мое запястье и пристально посмотрела на меня.
— Они убили моего отца!
— Люси, никто никого больше не убивает. Это не нужно. Теперь есть процедуры.
— Тогда почему…
Закончить она не успела: вошел Томмо, и девушку, которая чувствовала себя все хуже, вырвало на пол. Мы нашли тряпку и все вытерли. Люси меж тем решила заснуть.
— Ну и славно, — прошептал Томмо несколькими минутами спустя, когда мы выходили на улицу. — Не очень-то здорово, если будущую госпожу Киноварную привлекут за употребление в общественном месте.
— Люси утверждает, что кто-то убил ее отца.
— Я же сказал: цветная болтовня. Все знают, что он «ловил лягушку». Префекты решили соврать ради блага горожан. На город наложили бы офигительный штраф, а на префектов — еще больше.
Действительно, высшие спектральные ранги давали привилегии, но и влекли за собой большую ответственность. Префекта могли послать на перезагрузку там, где серый отделался бы полусотней баллов.
— А Люси не говорила, почему она так думает?
— Нет.
— Назеленилась в хлам. Но что-то в этом есть такое возбуждающее. Должна классно заниматься понятно чем.  Я слышал, она предлагала тебе дружбу?
— Да.
— Чтоб ее! А мне всегда отказывала, хотя я просил. Я — единственный красный, которого нет в ее списке друзей.
Я решил быть дипломатичным.
— Может, ты для нее больше чем друг?
— Да, наверное, — сказал Томмо с заметным облегчением. — Да, так вот, Ржавый Холм: не забудешь про мои ботинки?
— Люси хочет ложку, а госпожа Алокрово — щипцы для сахара. Придется составлять список.
— Не надо. Я уже принес.
Я поглядел — и чего только там не было: дверные ручки, детская коляска, ножницы для ногтей, ваза для пирожных, масленка, велосипедная шина, сколько-нибудь шнурков и плащ, по возможности синий, что было глупостью — ведь я не смог бы сказать, синий он или нет. Томмо, похоже, видел в моей вылазке выгодную коммерческую возможность для себя.
— Я не смогу привезти все это!
— Тогда привези только ботинки девятого размера. Ну и конечно, ложку для Люси.

«Форд-Т»

1.5.01.01.029: Злоупотребления при лечении цветом строго караются. Список запрещенных оттенков см. в Приложении IV-Б.

Карлос Фанданго на «форде» прибыл вовремя, как и обещал, и дважды просигналил. Мы с отцом вышли. Он тепло пожал нам руки, великодушно выразив убеждение в том, что когда-нибудь мы станем его друзьями, и посоветовал мне не слушать Томмо с его гадостями. Прежде чем я успел возразить, что вообще не слышал ничего от Томмо, прибыл Смородини с плотником и двумя грузчиками, которые несли наспех сколоченный ящик для Караваджо. Смородини показал мне карту, на которой был отмечен цветом нужный дом, и велел мне не терять ее и вообще беречь как зеницу ока.
— Если кто-то видит, слышит или чувствует что-либо необычное, — добавил префект, — он обязан сообщить об этом Совету.
— Насколько необычным должно быть это, чтобы заслуживать доклада? — поинтересовался отец.
— Беспрецедентным, — уточнил Смородини. — Я понимаю, что это звучит глупо, но перед эпидемией плесени рассказывали истории про привидений. Призраки путников являлись разным людям там и сям. В особенности остерегайтесь лебедей. Cygnus giganticus carnivorum способен унести человека. И кроме того, в это время года лебедь способен поглотить количество пищи, вес которой в восемь раз превышает его собственный.
Мы с отцом переглянулись: не из-за лебедей, которые стали уже привычной опасностью, а из-за призраков. Существование их не только было сомнительным, но и упоминалось как таковое в правилах. Даже если ты видел призрака, лучше было никому не говорить. Люди часто смеялись над этим.
Северус С-7, фотограф и редактор «Меркурия», уже поджидал нас со своей камерой. Он кивнул мне в знак приветствия и сделал нашу групповую фотографию на фоне «форда». Фанданго выглядел недовольным: я заметил, что во время вспышки он дернул головой, чтобы испортить снимок. Северус тоже заметил это, но ничего не сказал и не стал снимать нас заново — фотоматериалы выдавались в мизерных количествах.
— А вот этим, — сказал он, протягивая мне сверток, — можно перекусить. Бисквитный пирог с костяной мукой вместо обычной. Скажите потом, как оно на вкус.
Мы забрались в машину. Фанданго завел мотор, «форд» затрясся и поехал. К счастью, отец разрешил мне сесть впереди — сам он ездил на «форде-Т» уже много раз, — и я молча смотрел по сторонам, в то время как Фанданго умело вписывался в кривые загородной дороги. Четырехместный седан пах смазкой, кожей и жженым растительным маслом; и хотя за ним постоянно ухаживали, возраст его давал о себе знать. Каким именно был этот возраст, оставалось лишь догадываться: известно было, в каком году, по доявленческому счету лет, произвели машину… но за сколько лет до Явления это было, сказать никто не мог. Консервативные оценки давали «форду» семьсот лет, но он легко мог быть вдвое старше — вычислить это не представлялось возможным.
Перпетулитовая дорога вилась, уходя к югу. Мы проехали мимо магазина стройматериалов, двадцатишестиакровой теплицы, сенного амбара и фабрики по переработке отходов. На короткое время пришлось остановиться: открылись железные ворота в стене, мы вставили наши кружки в специальный проем, Фанданго включил верхнюю передачу — и мы выехали за Внешние пределы. Автомобиль понесся с сумасшедшей скоростью. До Ржавого Холма было четырнадцать миль — при такой езде нам понадобилось бы полчаса.
Большинство дорог, построенных до Явления, стали почти невидимы — природа делала свое дело. Но перпетулит обладал цепкой памятью, и эта дорога почти сохранила свой первоначальный вид: гладкая, сухая, почти целиком свободная от препятствий. Но тем не менее отпечатки органических предметов присутствовали на темно-серой поверхности — паутина древесных крон, поглощенных без остатка самовоспроизводящимся органопластоидом. За границами покрытия картина была иной — вплотную к отбойнику беспрепятственно росли деревья, смыкаясь над дорогой. Возникало впечатление, будто мы едем по длинному ухоженному растительному туннелю.
Мне хотелось спросить Карлоса Фанданго о миллионе самых разных вещей, от «форда» до гировелосипеда, о котором я столько всего слышал. Но поскольку он был пурпурным — хоть и светлого оттенка, — приличия требовали, чтобы он заговорил первым. Поэтому я просто сидел и молчал.
Должность городского смотрителя, как правило, занимали низшие среди пурпурных — вероятно, потому, что это требовало использования доскачковых технологий с разрешения Главной конторы. Поэтому Советы стремились назначать на нее людей, заслуживающих доверия. Смотрители делились на две отчетливые категории: те, кто продвигался вверх по цветовой шкале и считал свою должность ступенькой в карьере, и те, кто спускался вниз, сожалея об утраченном статусе и считая, что такая работа подходит скорее серым. Фанданго явно принадлежал к первой.
— У вас в городе есть «форд»? — спросил он наконец.
Я сказал, что у нас их целых восемь, правда, шесть находятся в распоряжении молниезащитной группы быстрого реагирования. Карлос сообщил, что в Кармине был когда-то «форд-Т» с грузовой платформой, который использовали для охоты за шаровыми молниями, и поинтересовался, как это нам удалось собрать столько «фордов» во времена всеобщего дефицита.
— Во время последнего Великого скачка назад у нас был очень дальновидный Совет, — ответил я, — и они приберегли на будущее восемь «фордов», когда еще повсюду ездили машины с боковым расположением клапанов и тяжелые «остины». В тот год мы закупили пару «дарраков» и «де-дион бутон», в ожидании, что «форды» скоро запретят.
— «Форды» не запретят никогда, — возразил Фанданго, — они очень полезны.
Но голос его звучал неубедительно. Междугородний телефон тоже был очень полезен, и, однако, его не стало. Карлос спросил меня, откуда я родом, а когда я сказал, осведомился, не знаю ли я его кузена Элвуда.
Элвуда Фанданго знали чуть ли не все. Он был главным городским бухгалтером, но под старость пустился в сомнительные дела. При взаимном аудите выяснилось, что он незаконно смешивал краски в надежде получить мощный синий цвет, способствующий эрекции. Это требовало немалого умения и опыта, особенно с учетом того, что Фанданго использовал двадцать два оттенка, стремясь удовлетворить человека с любым цветовосприятием. Несмотря на всю тяжесть преступления, аудитора не удивило, что Элвуд давал напрокат образцы цветов в течение десяти лет и никто на него не донес. Невероятно, но его не отправили на перезагрузку — столько баллов он накопил за годы безупречного поведения.
— Держу пари, ваш главный префект был в ярости, — заметил Фанданго, снижая скорость, чтобы объехать перегородившую дорогу низкую ветвь.
— Прямо-таки пылал от гнева, — подтвердил я, — отчасти потому, что все делалось у него под носом, отчасти потому, что ему не предложили попробовать, но больше всего потому, что Элвуд употребил свои баллы для отмазки, а не на пользу Коллективу. Мог бы поставить скамейку в парке или обновить крышу над оркестровой площадкой.
Фанданго поглядел на меня и поднял брови.
— Значит, всплеском преступности среди пожилых людей мы обязаны Нефриту?
Надо признаться, он был прав. Идея употребить скопленные за всю жизнь баллы на одно чудовищное нарушение гармонии, как и всякая годная уловка, быстро стала популярной в близлежащих городках, затем в регионе и, наконец, во всем Коллективе. В ответ Главная контора придумала жесткую учебную игру, целью которой было напомнить пожилым об их долге.
— Элвуд еще жив? — спросил Фанданго. — Новости доходят в последнее время так медленно.
— Скончался в прошлом году, — сказал я. — Ему было восемьдесят восемь. Проводить его в последний путь в Зеленую комнату явился весь город.
К этому времени мы уже выехали из зеленого туннеля, и вида по сторонам ничто не загораживало, кроме вездесущих рододендронов, которые, по словам Карлоса, следовало сжечь. Справа виднелась река. На другом ее берегу пролегала железная дорога, по которой мы приехали вчера. Слева высился крутой каменистый склон; огибая его, Фанданго нажал на тормоза. Посреди дороги валялось несколько громадных валунов, один размером с сарай. По бокам, впрочем, оставалось достаточно места, чтобы проехать. Так как мы не торопились, то остановились, чтобы хорошенько все рассмотреть. Обвал произошел недавно, но дорожное полотно уже готовилось избавиться от нежданных гостей, слегка вздымаясь, чтобы столкнуть глыбы на обочину. В детстве мы садились на противни посреди дороги, а потом скатывались к краю.
— А вы долго служите здесь смотрителем? — спросил я, наблюдая вместе со всеми, как двигается самый большой валун — легко, словно перышко.
— Тридцать один год, хочешь — верь, хочешь — нет, — ответил Карлос. — Пережил за это время три скачка назад, один хуже другого. Боюсь даже думать, что запретят на этот раз. Ты, наверное, слишком молод, чтобы помнить тракторы?
«Форд» снова зафырчал — дорога начала воспринимать его как бесполезный мусор, и Фанданго стал подавать машину взад-вперед, чтобы обмануть покрытие.
— Ну, не совсем.
Этот скачок случился, когда мне было пять. Теперь на вспашке и посеве работали лошади, а те устройства, которым требовались неподвижные источники энергии — например, молотилки, — работали на электромоторах, разрешенных к применению только в сельском хозяйстве. Они напоминали тот, что я возил в чемодане, только были в сорок раз больше.
— Я больше расстроен тем, что запретили цепную передачу на велосипедах, — признался я, когда дорога скинула на обочину последний камень и мы проследовали мимо него. — Все время крутить педали не очень-то здорово, если честно.
Несколько минут мы ехали в молчании. Я наслаждался видом нетронутой загородной местности. По длинному и прямому, как стрела, участку мы промчались мимо развалин древнего города. После бесчисленных варварских раскопок он напоминал кочковатое поле.
— Здесь стоял Малый Кармин, — объяснил Фанданго и сбавил скорость, чтобы мы могли посмотреть. — Все цветные предметы выбраны отсюда в ноль-ноль четыреста пятьдесят третьем. Большой Кирпичный находится в шести милях к востоку. Он давал нам цветные вещи почти три десятилетия, но сейчас и этот источник иссяк. Сегодня добыча идет на отдельных виллах или хуторах. Это почти искусство — понять, что скрывается под небольшим холмиком земли.
Мы с ним поболтали еще, в основном о трудностях ухода за угольными стержнями в центральном городском фонаре, отнимавшем у Фанданго неимоверное количество времени. Так, разговаривая, мы въехали на пустынную железнодорожную станцию. За рекой простирался Ржавый Холм, нетронутый, не знавший гостей с тех пор, как всех его жителей четыре года назад унесла плесень.

Ржавый Холм

1.1.01.01.001: Каждый должен проявлять максимум внимания, чтобы не ставить под угрозу благополучие других людей.

Мы с отцом вылезли из машины. Фанданго сказал, что будет ждать нас на вершине ближайшего холма — на случай, если автомобиль «будет трудно завести», пожелал нам удачи и попросил помахать рукой, когда мы соберемся обратно: он просигналит дважды в знак того, что заметил это. Затем «форд» удалился с почти неестественной скоростью, окруженный облаком белого дыма.
Отец присел на низенькую стенку и стал смотреть на город в бинокль. Хотя здесь, далеко на западе, это случалось редко, но все же бандиты иногда селились в заброшенных городах. Мы оба не имели ни малейшего желания столкнуться с группой прочно окопавшихся в городе и готовых защищать его дикарей. Ходили жуткие слухи о похищении высокоцветных людей, которым угрожали кастрацией, если с них не получат выкупа. Никто не носил свой значок за границами.
— Папа…
— Да? — Он продолжал разглядывать сквозь бинокль пустующие дома.
— Утром я узнал кое-что любопытное. Люси Охристая пересмотрела линкольна и была не в себе. Она полагает, что ее отца убили.
Я думал, отец тут же сочтет это ерундой, как и я чуть раньше, но он сильно обеспокоился, отложил бинокль и посмотрел на меня.
— А почему она так полагает?
Я пожал плечами.
— Ну, не знаю… Вообще такое могло быть или нет?
— Теоретически — да. Его могли привязать в Зале улета, поднять веки и приклеить их, чтобы глаза оставались открытыми.
— Но на теле должны тогда быть признаки этого.
— Согласен. Но есть и другая возможность: допустим, что он только собирался заняться «ловлей лягушки». Он предполагал, что будет контролировать силу света при помощи рычага в соседней комнате. Сначала он поставил бы жалюзи в положение «открыто», чтобы насладиться сполна, потом, чувствуя, что уже хватит, закрыл бы их, пришел в себя в темноте и выскользнул наружу.
— Есть и другой рычаг, — заметил я, понимая, куда он клонит, — снаружи.
— Вот-вот. Оба рычага связаны между собой. И кто-то удерживал наружный рычаг в положении «открыто».
Я вздрогнул.
— Разве такое возможно?
— Нет, ведь Робину требовалось только закрыть глаза. И потом, какой тут может быть мотив? Он лечил очень хорошо. За семь лет ни одного случая плесени. Думаю, все же он неудачно «словил лягушку». Но интересно, знает ли Люси что-нибудь еще. Кстати, де Мальва прожужжал мне сегодня все уши.
— Ой.
— Сказал, что, если ты еще раз нарушишь прямое приказание префекта, он обрушится на нас обоих, как лавина.
— Да. Извини.
Отец взял бинокль и продолжил исследовать город.
— Папа…
— Что?
— А споры плесени могли сохраниться тут?
— Вряд ли. Двадцатилетний карантин — это излишняя перестраховка. Но таковы правила.
Удовлетворенный тем, что в городе никого не наблюдалось, он положил бинокль обратно в сумку. Мы пошли вдоль потрепанной временем карантинной границы, затем через мост с каменными арками. В центре моста перпетулитовое покрытие срезали и вбили бронзовые стержни, чтобы предотвратить самовосстановление дороги. Метод был варварским, но действенным: перпетулит выбросил несколько темно-серых щупалец и сдался. За гладким покрытием начинались порядком истертые булыжники. Город выглядел неестественно спокойным. По всему было видно, что население исчезло почти мгновенно: посреди улиц валялись брошенные вещи, магазины были открыты, ветер выдувал наружу драные занавески. Между тротуарными плитками пробивалась трава. Порой попадались человеческие скелеты с полусгнившими остатками одежды. Я слышал, что всего здесь умерли тысяча восемьсот человек — за каких-нибудь двое суток.
Мы остановились у городского цветогидранта — сравнительно нового на вид. У нас в Нефрите гидрант походил на елку, от ветвей которой отходили трубы в разные части города. От этого ничего не отходило — на нем стояли только четырехдюймовые трубы с резьбовыми крышками. Колеса задвижки были сняты, чтобы предотвратить всякое хулиганство. Централизованное цветоснабжение появилось в Ржавом Холме лишь незадолго до эпидемии. Наверное, для этого горожане много лет работали и собирали цветной мусор — но, как оказалось, напрасно.
— Будь осторожен. Встречаемся на этом месте через двадцать минут.
Я кивнул, и мы разошлись. Отец направился к колориуму, я — к главной площади. Она располагалась всего ярдах в ста от гидранта и тоже была пустынна. Навесы над окнами магазинов обтрепались и выцвели. В аркадах и даже у подножия статуи Нашего Манселла — в две натуральные величины — лежали кости. На площади не было цветного сада, но зато стоял фонтан, теперь забитый сорняками. С наружной стены ратуши еще не исчезли остатки краски. Двери ее были открыты, так что я неслышно поднялся по каменным ступеням и заглянул внутрь. Пожалуй, зал размерами даже превосходил восточнокарминский, но в нем царил полумрак. Механизмы гелиостатов давно остановились, но одно из этих приспособлений каким-то образом сохранило более-менее правильную ориентировку; наклонный столб света выхватывал картину такой разрухи, что глаза мои увлажнились. На деревянном паркете я различил, кроме пыли, веточки, птичий помет, занесенный снаружи мусор, обрывки одежды, наручные часы, банданы, обувь, украшения, ложку странной формы, монеты, пару пряжек, но прежде всего — кости. Тысячи костей, все — человеческие, всех видов и размеров. Большинство из них раскидали в разные стороны животные, но осталось несколько более-менее целых скелетов. Жертвы плесени. От них исходил застаревший запах тления.
И никаких признаков паники — видимо, жители Ржавого Холма смирились со своей участью и, зная, что обречены, искали утешения в центре своего мирка. Между костей виднелись натянутые на рамку холсты, наспех окрашенные в зеленый и розданные горожанам, чтобы облегчить их страдания.
Я вздрогнул и повернулся лицом к выходу из ратуши, чтобы выполнить свою задачу и покинуть город. Он начал угнетать меня, хоть я и знал из манселловского «Конца», что смерть — необходимое звено в цикле обновления, что жизнь — не дистанция длиной в двести лет с ленточкой в конце, до которой ты должен добежать прежде других, а бесконечная эстафета со всего лишь одной командой.
Но, повернувшись, я одновременно поглядел наверх. На оштукатуренном своде была фреска, изображавшая Явление Манселла и основание Коллектива. Многого в ней я не понимал, но кое-какие сцены узнал сразу же: раздача сокровищ, изгнание ученых, выключение сетей. Таких подробных композиций я еще не видел — у нас в Нефрите фрески были попроще, но зато подновлялись несколько раз. Эта же была не закончена. Примерно треть ее осталась нераскрашенной — лишь контурные изображения с номерами, обозначавшими цвета. Город приступил к созданию стенной росписи, но закончить не успел. Присутствовало большинство синих цветов середины спектра, как некоторые красные и почти все зеленые. Красивее всего были отвороты плаща Манселла: около сорока богатых оттенков общевидного фиолетового породили у меня возвышенное предчувствие некоего чуда, которое вот-вот случится. Я знал, что дело тут лишь во влиянии цветовых комбинаций, но никакой цвет прежде не вызывал у меня такого ощущения.
Мой учитель Грег Пунцетти объяснял, что в начале существования Коллектива прилагались большие усилия к прямому — помимо сознания — внушению эмоций. Можно породить одно невероятное ощущение: продукт деятельности мозга, которое объединит сразу несколько впечатлений — например, от прочтения великого романа, прослушивания сложной симфонии и созерцания тихого садика. В итоге мы получили Зеленую комнату и хроматикологию, но дальнейшие исследования, как объявила НСЦ, были прекращены ради более насущных проблем — бесперебойного снабжения цветом и всеобщей колоризации.
Сейчас, посмотрев наверх, я понял, как могла бы воздействовать живопись. Явление Манселла, несомненно, стало драматическим событием, в ходе которого были совершены великие деяния и проявлено великое самопожертвование. Никто не ведал всех подробностей, но какая разница? Созерцание этой фрески порождало нужные эмоции даже без знания всей истории целиком. Я переживал чувства радости, потери, поражения и конечного торжества.
Но вот глаз мой уловил в зале какое-то движение. Я подскочил от неожиданности. Между столами с остатками последней трапезы стояла женщина, еле заметная — почти иллюзорная, почти сведенная к зрительному впечатлению: светлое пятно в темном зале. Я закрыл глаза и открыл — она не исчезла. По идее, я должен был бы ужаснуться при виде призрака, но этого не произошло. Вот загадка! Я снова закрыл глаза и обнаружил нечто странное: она не пропадала, если крепко зажмуриться, но даже становилась более зримой. Женщина была не в помещении, а в моей голове. 
Я снова открыл глаза, желая узнать хоть что-то насчет нее: призрачный силуэт уверенно двигался среди костей. Женщина неотрывно глядела на меня. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, и внезапно пропала. Я опять был один. Я поспешно покинул зал, озадаченный, но не обеспокоенный: непознанного в мире имелось куда больше, чем познанного, и оно озадачивало слишком часто.
Я вернулся на площадь с твердым намерением сделать намеченное и убраться из города. Повернув налево от площади, потом направо, я быстро отыскал нужный мне дом: большое современное здание с дубовым каркасом. Дверь была заперта, и мне пришлось залезть через разбитое окно. Добравшись до кухни, я нашел ручку управления гелиостатом и повернул ее пятнадцать — двадцать раз, потом набрал время, число и год, чтобы установить зеркало вручную. С крыши донеслось жужжание, и в дом хлынул поток света. Я понял, что оказался в жилище богатого торговца. Собирание предметов искусства не зависело от цвета хранителя: Караваджо или Уильямс могли оказаться в доме серого с таким же успехом, как и пурпурного. На всякий случай я отпер входную дверь, чтобы легко его покинуть — вдруг здесь, например, гнездится лебедь? — и пошел обратно на кухню.
Порывшись в ящиках буфета, я нашел щипцы для госпожи Алокрово, затем направился к лестнице. Оказавшись наверху, я потянул латунную шишку, чтобы зеркало изменило свое положение и освещало второй этаж. Но выяснилось, что здесь располагаются только спальни: одной пользовались, другой нет. Оставалось лишь посмотреть, что скрывается за дверью в конце коридора. Та распахнулась, стоило только прикоснуться к ручке.
Комната была большая, почти без мебели — лишь кресло и продолговатый ковер без рисунка на дубовом полу. Как и в большинстве галерей, в крыше здесь было проделано большое овальное отверстие, затянутое парусиной: через него лился мягкий свет — как раз подходящий для рассматривания. На противоположной от меня стене висело полотно Караваджо — впечатляющее, как и виденные мной репродукции. Но те были монохромными, а на самой картине я впервые обнаружил нечто особенное: драпировки сверху были потрясающего красного оттенка, в контрапункт к потоку крови из артерии, тоже алому. Несколько минут я глядел на большое полотно, затаив дыхание перед искусством мастера, тонкой игрой света и тени, желая, чтобы хоть на несколько минут я мог видеть что-то, кроме красного.
Я был не единственным, кто созерцал картину, хотя и единственным, кто мог затаить дыхание. В кресле сидел предыдущий хранитель. На ковре под ним виднелись пятна, оставленные гниющей плотью, но он не сгнил окончательно: темная кожа туго обтягивала скелет. Руки хранителя покоились на ручках кресла, подбородок упал на грудь — но, думаю, он смотрел на картину, пока плесень не убила его. На одежде виднелись красный кружок и значок префекта. Из полуистлевшего кармана, ярко поблескивая, торчала ложка. Значит, после эпидемии здесь никто не бывал. Ложка покойному уже не требовалась, и я переложил ее к себе в карман.
Помня, что отец просил меня вернуться как можно скорее, и зная, что споры плесени все еще могут быть опасны, я быстро открыл климатический шкаф, вынул картину из тяжелой резной рамы и положил на пол. Полотно было большим — примерно шесть футов на четыре, — и его надо было нести вниз по узкой лестнице очень осторожно, ни обо что не спотыкаясь. Я оставил его в коридоре и сверился с картой. Дом лжепурпурного находился в трех кварталах от этого места. Другой возможности исследовать его, как я знал, у меня не будет.
Я пошел по главной улице, также заваленной мусором, мимо пустых магазинов и новых скелетов: казалось, люди пытались бежать, но затем сдались. На земле, нанесенной ветром, произрастали трава и дикие цветы, кое-где виднелись колючие кустарники, не преграждавшие, однако, путь. Через несколько минут я стоял у дома лжепурпурного. Убогой дверью, как видно, не пользовались, а окна были заколочены. Я испытал разочарование и в то же время — облегчение: я сделал все, что мог, и теперь спокойно мог сосредоточиться на более общественно значимых делах. Уже собравшись идти назад — за Караваджо и затем к мосту, для встречи с отцом, — я заметил, что булыжники мостовой выглядели так, будто по ним давно не ходили, но травы между камнями не было. Я остановился с бьющимся сердцем и, не раздумывая, постучал в дверь. Никто не ответил. Я толкнул дверь — и передо мной предстало зрелище столь удивительное, что у меня перехватило дыхание.

Зейн С-49

6.1.02.11.235: Предметы, произведенные до Того, Что Случилось, разрешается собирать, если они не относятся к запрещенным или окрашены в цвет насыщенностью не более 23 %.

Я стоял в гостиной дома, обитаемого до самого недавнего времени — в воздухе еще витали запахи еды и мыла. Большое помещение было загромождено всевозможными вещами: я увидел безделушки, инструменты, горшки с краской, пару пикантных романов и прочие старинные предметы. На столике стояла ваза с яблоками, а с потолка свешивались копченые угри. Но самым удивительным было не это. На полках, на буфете, на рейке для картин, на стенах располагались лампочки — сотня или около того. Они ярко светились, так что в комнате было светло, как днем на улице. Ночью здесь, наверное, было совсем не страшно. Видимо, Зейн нашел их в «запретном шкафу» Дома собраний: в отличие от большинства предметов, запрещенных в ходе скачков назад, лампочки не заканчивали свою жизнь под кузнечным молотом, если их не хранили у себя префекты, их топили в глубоких озерах либо закапывали.
Лампочки были не единственными недозволенными артефактами. Рядом со стопкой книг стоял собранный из отдельных деталей дальновид в специально изготовленном деревянном корпусе. Он состоял из пятнадцати частей — самая крупная с мой кулак, самая маленькая с однобалльную монетку. Мы порой находили стеклянные осколки, в которых мелькали мелкие хаотичные картинки. Но этот дальновид давал более-менее связное движущееся изображение, за которым человек мог легко следить. Я подошел ближе, чтобы хорошенько все рассмотреть. Сцены сменяли друг друга с головокружительной быстротой, но я понял, что это нечто драматическое — история с участием некоей парочки, которая развертывается в спальне. Это явно были Прежние: половые различия гротескно подчеркивались, а глаза на лицах с тонкими чертами выглядели пустыми, как у тех детей с кружкой овалтина. Я наклонился еще ближе: оказалось, люди в аппарате разговаривали, и я их слышал. Наречие было древним, но в общем понятным. Женщина жаловалась, что мужчина — не тот, каким она его знала десять лет назад. Он возражал, что это были десять лет сплошной «каторги» — такого слова я не знал, — и называл ее «милая». Значит, они были мужем и женой, но обручальных колец на пальцах я не заметил: странно! Мужчина показывал части тела, которые у него не болели, женщина целовала их по очереди. Затем он указал на свои губы, и женщина поцеловала их тоже. Это было с его стороны коварным поступком: женщина, как выяснилось, не подозревала, что он замышляет. Я громко рассмеялся.
— И как много ты знаешь?
По идее, мне надо было бы подпрыгнуть на целый фут — но каким-то образом я предчувствовал появление Джейн. Она взирала на меня с любопытством и подозрением одновременно. В первую очередь у меня промелькнула мысль: «Как она сюда добралась?» Ведь с момента нашего отъезда прошло всего полтора часа, а Ржавый Холм был в четырнадцати милях отсюда. Без «форда» никак не обойтись. Загадка, как и ее путешествие в Гранат днем раньше. Похоже, она умела, подобно призраку, мгновенно перемещаться с места на место.
— Наверное, нет смысла спрашивать, как ты здесь оказалась?
— Конечно нет. Скажу тебе откровенно, красный, — ты запудрил мне мозги, ведя себя как до смешного противный ухажер-идиот. А запудрить мне мозги не так просто. Прямо сейчас мне нужно знать, кто ты такой, как много знаешь и что намерен делать с полученными сведениями.
Я дважды моргнул. Мне стало приятно оттого, что она меня наконец-то хоть чуточку зауважала, пусть и вследствие недоразумения. Пока Джейн будет думать, что я действую вполне осознанно, мне, возможно, удастся узнать, что они с лжепурпурным делали в магазине красок. А может быть, в ней даже появится ответное чувство ко мне…
— Извини. Похоже, Зейн был твоим другом.
— Был. Два дня назад. Ровно через месяц он превратится в жир, метан и костную муку. Сколько ты знаешь о нем?
— Немного.
— Что еще ты знаешь?
— Узнал кое-что о тебе, но только после Граната.
— Кто рассказал тебе о нас?
— Почему бы не поговорить об этом за чашкой чая в «Упавшем человеке»? — предложил я, стараясь быть вежливым. — Там вроде бы отличные печенья… во всяком случае, они съедобнее твоих.
Но Джейн не повелась.
— Я хочу услышать это здесь и сейчас.
— Тогда, может, ты расскажешь, что делала в магазине красок?
Она погрузилась в молчание и пошла на другой конец комнаты, где дотронулась до одной из лампочек. На самом же деле ей хотелось встать между мной и выходом. Я задал неверный вопрос. Джейн поняла: я не знаю, что она делала в магазине красок. Следовало спросить: «Сколько времени это продолжается?» или «Почему бы тебе не рассказать все от начала до конца?».
— Ты работаешь на Торни Желтоплодника?
— Я не очень-то люблю желтых.
— Однако ты рисковал жизнью прошлой ночью, спасая желтого.
— Это был мой друг.
— Если это правда, тогда ты гоняешься за баллами. Что, пожалуй, еще хуже.
— Вот как?
— Разумеется. Доносить ради блага Коллектива — это извращенная, но все же лояльность. Доносить за наличные — простая алчность, больше ничего.
— А-а.
— Что бы тобой ни двигало, я покупаю то, что ты продаешь, — объявила Джейн, — но мне надо знать, какого качества молчание я покупаю.
Я поглядел на нее, пытаясь угадать, что должен делать, и остро ощущая, насколько все это превосходит мои умственные способности.
— А может быть, — добавила Джейн, — ты такой же дурак, каким выглядишь, и наткнулся на нас с Зейном случайно?
— Но я ведь здесь, — выпалил я в попытке отвоевать свои позиции. — Как я мог узнать, что Зейн живет здесь?
Это замечание, видимо, показалось ей справедливым. Но тут вдали раздался свист отца. Я опаздывал. Если не вернуться сейчас, он начнет искать меня.
— Ладно, — Джейн отступила, давая мне пройти, — я расскажу все.
— Правда?
— Да. Вы остановитесь у карантинной границы. Выдумай предлог, чтобы спуститься к реке. Я буду ждать там. Понятно?
— Понятно.
Джейн кивнула на дверь. Я медленно вышел, стараясь впечатлить ее своей беззаботностью, но подпортил весь эффект, споткнувшись о половик. Взяв картину, я поспешил к гидранту, где уже ждал отец — не один: рядом стоял цветчик, судя по пестрому значку, вышитому на нагрудном кармане. Его джинсовый комбинезон был весь покрыт, точно украшениями, брызгами, пятнами, кляксами сотен синтетических цветов. Судя по всему, он занимал свою должность давно: заляпанная рабочая одежда была свидетельством принадлежности к НСЦ, ее носили с гордостью. Сотрудник проверял количество мадженты в гидранте, и на земле уже блестела веселая пурпурная лужица. Энэсцэшник только-только отложил в сторону анализатор в обтянутом кожей футляре. Еще интересней было то, что он приехал на велосипеде, причем весьма древнем, изящной спортивной модели, с прекрасно работающими шестернями. Вряд ли он позволил бы мне, конечно, прокатиться на этом недозволенном средстве передвижения, управление которым требовало особого разрешения. Я загляделся на двухколесную машину.
— Какого Оствальда ты опоздал? — нахмурился отец.
— Долго искал, — объяснил я.
Слова, которыми мы обменялись с Джейн, все еще звенели в моих ушах. Я не собирался рассказывать о Зейне, Джейн, призраке женщины перед чиновником службы цвета, да и вообще не собирался делать ничего подобного, если уж на то пошло. Отцу не понравилось бы слушать о вещах, которых он не понимал. Цветоподборщикам иногда приходилось изощряться, лавируя между верностью Совету и своей семье. В таком случае помогало отрицание вины на основании незнания последствий.
— Его цветейшество Мэтью Глянц, — сказал отец, поворачиваясь к чиновнику. — Прежде чем его взяли в службу цвета, он был из рода Бурых. Дальний родственник.
Я обменялся с ним рукопожатием, трепеща, — мне еще не приходилось встречать никого с титулом «его цветейшество», который присваивался очень редко. Я не мог, однако, стоять здесь вечно с разинутым ртом, и отец велел отправляться в обратный путь.
Мы пересекли реку и оказались на другом берегу, в безопасности. Я и отец держали холст, а чиновник — коробку с карточками, отцовской добычей. Нам с Мэтью Глянцем представился случай изучить друг друга чуть основательнее. Это был человек средних лет, со спокойным лицом, изборожденным морщинами. Редкие волосы торчали в разные стороны, а уши выглядели непропорционально большими.
— Так, значит, вы из Восточного Кармина? — спросил он, когда наконец закончились все взаимные представления. — Ведь вы же не пешком сюда дошли?
Отец объяснил, что мы доехали на «форде», и предложил подвезти его. Чиновник охотно согласился — ему пришлось крутить педали по бездорожью, которое начиналось за насосной станцией в Ервуде, в шести милях от Ржавого Холма, и возможность передышки его обрадовала.
Мы сели на низенькую стенку, ожидая Фанданго. Глянц рассказал, что он объезжает с проверкой все трубопроводы, поскольку в Красный Камбервик маджента поступает с сильно пониженной насыщенностью цвета: вероятно, где-то прорвало трубу.
— Нелегкая работенка, — пожаловался он. — Есть множество ответвлений, не показанных на картах.
Вскоре показался и Фанданго. «Форд», к счастью, удалось завести без проблем. Карлоса и Мэтью представили друг другу, и мы направились назад в Восточный Кармин, увозя с собой шестьдесят семь карточек, в том числе для лечения насморка, полотно Караваджо, чиновника НСЦ и его велосипед с двадцатью одной скоростью — а также уверенность в том, что Джейн скоро расскажет мне о происходящем.

Карантин

5.2.03.01.002: Любой гражданин, контактировавший с плесенью, пусть и косвенным образом, обязан пройти карантинные процедуры.

Смотритель остановил «форд» на изогнутом обрыве у потрепанного знака с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН». Город находился менее чем в миле отсюда и хорошо просматривался, так что Фанданго отправил при помощи зеркала сообщение азбукой Морзе о том, что мы вернулись в целости и сохранности и подобрали еще одного пассажира. С поста слежения за молниями скоро пришел ответ, гласивший, что послание получено и что наш карантин будет продолжаться до середины дня. Если бы мы заразились плесенью, симптомы непременно проявились бы через два часа.
Утро было жарким, и мы сели под ближайшее дерево. Фанданго вскипятил чаю на керосиновой плитке. Цветчик рассказал нам о своей карьере — в тысячу раз более увлекательной, чем заведование веревочными фабриками. Я жадно слушал, как он рассказывал о злободневных и неразрешимых вопросах — с такой властностью, которой я еще ни в ком не замечал.
Он поведал, что индекс рассеивания насыщенности — известного всем как «выцветание» — будет расти: плохая новость! Почтовые ящики, ранее красившиеся раз в полвека, теперь требовали покраски каждое десятилетие. Это создавало недопустимую нагрузку на ограниченные ресурсы пигмента и увеличивало потребность в цветном мусоре.
— А правда, что, если предметы слишком много рассматривают, это усиливает их выцветание? — спросил я. На эту тему писали много, но далеко не всегда разумно.
— Вовсе нет, — возразил цветчик. — Я даже советую рассматривать их как можно больше, прежде чем синтетический цвет побледнеет.
— Но ведь если увеличить сбор цветного мусора, — поинтересовался отец, — это избавит от нехватки пигмента?
Энэсцэшник объяснил, что пик сбора давно прошел и, хотя сейчас разрабатываются новые участки в нетронутой пока еще Великой Южной конурбации, синтетические цвета подвергнутся еще более жесткому рационированию.
— А что насчет бандитов? — спросил я. — Ведь если бы не их присутствие в пределах Внутренней границы и проблемы с преодолением стометровой Полосы дискомфорта, богатые месторождения Великой Южной конурбации начали бы осваиваться куда раньше.
— Массированное применение плесени, разновидность «Б», — сказал цветчик, понизив голос, — и если то, что я слышал, правда, это случится очень скоро.
— А как насчет законодательной базы? — осведомился отец.
Правила прямо запрещали причинение вреда любому человеческому существу, независимо от его гигиенических навыков, привычек или особенностей речи. Представители же вида homo feralensis были хоть и примитивными, но все же людьми, вне всяких сомнений.
— Хороший вопрос, — кивнул тот. — Ущерб ландшафту и посевам, который они наносят, позволяет переквалифицировать их во вредителей, которые, согласно правилам, подлежат уничтожению. — Он рассмеялся. — Уловка, и притом блестящая.
Мы с отцом переглянулись, но ничего не сказали. Да, бандиты были всего лишь ходячим биологическим недоразумением, но если плесень коснулась твоей семьи, ты не пожелаешь ее никому — ни желтым, ни малоприятным префектам, ни даже бандитам. Видя, что мы не согласны со столь радикальным подходом, цветчик сменил тему и заговорил о дружественной человеку городской среде. В частности, он упомянул о своих работах в Восточном парке — одном из трех крупнейших садов Коллектива.
— Как я слышал, это нечто потрясающее, — заметил отец, отчасти хромоботаник в душе. — Мечтаю как-нибудь посмотреть на него.
— Вы даже представить себе не можете, насколько это грандиозное зрелище, — ответил Глянц. — Полная гамма CYM, пигмент подается под восьмидесятифунтовым давлением. Чистота и яркость цвета — на уровне шестидесяти процентов, а все, что выходит за пределы гаммы, окрашивается вручную. Мы не придерживаемся строго ботанического цветоподбора, используем самые разнообразные и тонкие оттенки — промежуточные, вторичные, триадические, — которые возвышают душу и изгоняют из нее серость. Особенно хороши люпиновые ковры. Когда я считал в последний раз, у нас было восемьдесят четыре оттенка одного только розового.
Около часа мы слушали, как он рассуждает о проблемах централизованного цветоснабжения и дефицита краски, — и расстраивались все больше. Глянц еще раз подчеркнул важность Великой Южной конурбации, но сообщил, что под землей таится множество невыявленных цветных предметов, поскольку в Эпоху сердечности мягкая почва и листья покрыли созданное в Эпоху нетерпимости, и требуются лишь умелые копатели. Они с отцом побеседовали о плюсах и минусах открытой и закрытой разработки цветного мусора, о том, что НСЦ рассматривает возможность создания общевидных цветов из натуральных пигментов и даже сумела путем хромосинтеза добыть синтетическую бледно-оранжевую краску из моркови.
— Из восьми тонн моркови получается одна ложка общевидного пигмента с чистотой всего в шестнадцать процентов, — сказал он. — Негусто, но парни из технического отдела не сдаются.
У меня все не появлялось возможности отползти в сторонку для встречи с Джейн, но наконец Фанданго велел мне наполнить ведро воды для «форда». Я пошел к реке через дубовую рощицу. То, что рассказал цветчик, мне понравилось. Работа в НСЦ была мечтой каждого гражданина, но удавалось это немногим. Ежегодно они принимали четырех кандидатов из тысячи, иногда меньше. Всего лишь мечта — но зато какая! Сотрудникам НСЦ давались громадные привилегии: статус старшего инспектора, свободное передвижение внутри Коллектива с посадкой на любой станции, независимо от сезонных ограничений, легальное использование предметов, запрещенных в ходе скачков назад, право реквизировать любой «форд» и — самое лучшее — постоянная жизнь в окружении синтетических цветов. Единственной загвоздкой было то, что даже при необходимых знаниях и умениях и 60-процентном (как минимум) цветовосприятии кандидаты выдвигались главным префектом. А префекты предпочитали оставлять людей с высоким восприятием для сортировки цветных вещей. Я всерьез не думал о карьере в НСЦ, такой далекой и невозможной она казалась, — но что, если попробовать все же стоило?
— Сюда!
Я увидел Джейн: улыбаясь, она махала мне рукой. Ободренный тем, что мне удалось — кажется — завоевать ее благосклонность, я ускорил шаг и был уже футах в двадцати от девушки, когда вдруг встал на месте как вкопанный.
— Ты это нарочно, — процедил я сквозь зубы, не осмеливаясь двигаться.
Улыбка исчезла с лица Джейн.
— Да. И теперь, думаю, ты расскажешь мне все, что я хочу знать.
Значит, меня завлекли на гладкую травянистую площадку, какие бывают под деревом ятевео. Я нервно посмотрел наверх, на извилистые, утыканные колючками ветви. Что, если рвануться изо всех сил — вдруг плотоядное дерево недавно поглотило оленя и все еще переваривает его? Или у меня был шанс сделать пробежку, поскольку атака требовала активации двух сенсоров? Но я прекрасно знал, что голодное ятевео способно схватить антилопу на полном скаку, и не решился.
— Итак, — сказала Джейн, становясь у края травянистой площадки, — что ты знаешь? Еще важнее: кому ты разболтал?
— Послушай, — сердито отозвался я, — тебе не кажется, что шутка зашла слишком далеко? Потом, ты обещала убить меня, только если я скажу про твой нос, а я ни разу этого не сделал.
Вместо ответа она бросила к моим ногам веточку, которая задела корневой сенсор; колючки дерева вздыбились, готовые ужалить. Малейший намек на движение, и я оказался бы там, где нахожусь сейчас, — внутри пищеварительной полости, вместе с набором окислившихся ложек, медленно теряя сознание, с одной мыслью в голове: «Как же я здесь очутился?!»
— Ты что, с ума сошла? — заорал я. — Ты не можешь меня убить!
— А я и не стану. Тебя убьет ятевео. Прискорбное, прискорбное происшествие. Когда закончится траур — завтра ко времени чая, — твое имя появится на доске ушедших вместе с рассказом о твоих достойных или просто заметных поступках. Кстати, ты уже совершил что-нибудь достойное или заметное?
— Если проживу достаточно долго, — медленно проговорил я, — то смогу.
— Хорошая заявка, но так дело не пойдет. Что ты знаешь?
— Ничего, — признался я с облегчением: наконец-то можно сказать правду! — «До смешного противный ухажер-идиот» ничего особенного не сделал. Мне было интересно, что за тайны у вас с Зейном, вот и все. Я просто хотел посидеть с тобой за чаем. И может быть, найти какую-то другую перспективу для себя, кроме Марена и их веревочных фабрик.
— Не пытайся меня обдурить. — Она стала искать глазами еще одну веточку. — Видел незаконченную роспись в ратуше?
— Видел.
— А твой отец?
— Не думаю.
— Что еще ты видел?
— Кого-то призрачного.
— Тебе сказали что-нибудь?
— Нет. Она только хотела.
— Хм. А почему ты решил зайти в дом Зейна?
— Отец дал мне его ложку, — ответил я с нервной дрожью в голосе, — и там на оборотной стороне был почтовый код.
Джейн поглядела на меня и печально покачала головой.
— Выходит, ты такой же дурак, каким выглядишь.
— И даже хуже, — заверил я ее, — меня всегда подводило любопытство. Слышала бы ты, как разорялся старик Маджента, когда я предложил усовершенствовать систему очередей.
— Обычно я отношусь к любопытству хорошо, но на этот раз, пожалуй, безопаснее отдать тебя дереву. Если ты, конечно, не придумаешь веского довода против этого.
Перспектива близкой смерти чудесным образом настраивает разум. Что за бессмыслица: преследовать загадочную курносую серую девушку — и погибнуть от ее рук! Но не все было потеряно. У меня было что ей предложить. Наверное, больше я вообще ничего не мог предложить ни здесь, ни где-либо еще.
— Послушай, — начал я, — я не знаю, чем ты занимаешься, и это не мое дело. Убей меня, если хочешь, но я могу оказаться полезным.
Джейн рассмеялась.
— С чего ты взял, что у тебя есть хоть что-нибудь нужное мне?
— Твои волосы. Они рыжие.
Она уставилась на меня с неподдельным изумлением.
— Кто тебе сказал?
Я показал на свои глаза. Я видел больше цветов красного спектра, чем большинство моих одноцветников, — возможно даже, я не уступал вообще никому. Все стало бы ясно в воскресенье, после теста, но сейчас следовало донести до Джейн, что я могу ей пригодиться. Что я могу быть полезен. Она склонила голову и посмотрела на меня. Мой довод явно подействовал. Я тут же прибавил, что отныне буду незаметным — «даже мышь меня не увидит».
— Нет, — заявила Джейн после краткого размышления, — мне кажется, тебе надо по-прежнему проявлять любопытство. Чтобы отвлекать внимание префектов.
— Разве я сказал «незаметным»? Я имел в виду «сующим везде нос».
— Совать везде нос — неплохая привычка. Когда это не происходит рядом со мной. Скажешь слово про Зейна, Ржавый Холм или что-нибудь еще — и я сразу же выполню свое обещание. Если согласен, кивни.
Я кивнул, и она удалилась без единого слова.
— Эй! — крикнул я, не очень громко, потому что ятевео способно воспринимать вибрации. — А как же я?
Но Джейн уже скрылась из виду. Я в тревоге поглядел на ветви с шипами, готовые обрушиться на меня, если я сделаю хоть малейшее движение.
— Ах чтоб тебя, — пробормотал я себе под нос.

Домой

2.3.06.02.087: Затачивание карандашей без особой необходимости рассматривается как разбазаривание общественных ресурсов и карается соответствующим образом.

Не стоит пребывать в растерянности, дорогой читатель. В тот день я не стал жертвой ятевео — это случилось позже. С плотоядными деревьями потом случилась другая история, в которую оказались замешаны я и Джейн, — история с плохим концом. По крайней мере, для меня.
Через тридцать восемь минут отец с Фанданго наконец пришли за мной. К этому времени я весь изошел потом, мои ножные мышцы начала сводить судорога. Казалось, их обоих все это скорее позабавило, чем встревожило.
— Э-э, — хихикнул отец, — дерево тебя обставило, приятель?
Он говорил вполголоса и ступал очень осторожно.
— Вот она, сладкая месть дров, — добавил Фанданго. — Где моя канистра с водой?
— Вон там. Вы можете сделать что-нибудь? У меня уже начались судороги.
Отец, стараясь ступать бесшумно, передвинулся так, что оказался по другую от меня сторону дерева, и бросил к его подножию полено. Ятевео молниеносно протянуло к нему ветви с шипами, схватило полено, поднесло его под самую крону, чуть помедлило и швырнуло обратно в лес. Полено шмякнулось с глухим стуком. Дерево выглядело достаточно большим для нескольких последовательных атак, и поэтому, выждав пару минут, чтобы ветви заняли прежнее положение, отец бросил второе полено. Ветви потянулись за ним, но на этот раз медленнее. Когда дело дошло до четвертой деревяшки, темп уже заметно снизился, и я попросту вышел за пределы досягаемости дерева, которое лениво начало простирать щупальца в мою сторону.
— Меня однажды схватило такое дерево, — поведал цветчик через несколько минут, когда они с отцом закончили смеяться надо мной. — Я не стоял бы здесь, если бы оно не переварило передо мной нескольких человек. Запомните, — обратился он ко мне, — если вам суждено быть съеденным, лучше находиться вниз головой. Так быстрее.
— Запомню, — хмуро отозвался я. — Большое спасибо.
— Не за что. Кстати, вы пропустили пару ринозавров — они пересекали дорогу в тридцати ярдах от нас. Я записал их коды — вдруг вам понадобится.
В принципе, не заметить представителя мегафауны было неприятно, но сейчас меня занимало совсем другое: как, оставив в покое Джейн, сосредоточиться на завоевании Констанс и поскорее уехать из Восточного Кармина. Еще мне следовало проявлять любопытство, сбивая с толку префектов — просто для того, чтобы сделать Джейн что-то приятное.
Когда мы прошли примерно три четверти пути от карантинной границы, отец напомнил об основных симптомах плесени: ускоренный рост ногтей, онемевшие локти, некоторая ломкость ушей. Ни у кого из нас их не оказалось: значит, все здоровы. Плесень проявляется максимум через два часа после заражения, ни в коем случае не позже.
— Я так понимаю, ты пройдешь тест Исихары у нас? — спросил Фанданго, когда карантинный период закончился и мы брели в Восточный Кармин.
— Это большая честь для меня, — ответил я без всякой иронии.
— Моей дочери Имогене тоже будут показывать цветные пятна в этом году, — сказал он. — Она будет почти фиолетовой. Возвращение к корням: ее бабка по матери была сильнопурпурной.
— Вот как? — Я вспомнил слова Томмо о том, что наследственность Имогены — купленная. — Вам есть чем гордиться.
— Мы весьма горды этим и желаем ей всяческих благ. К слову сказать, ты не знаешь каких-нибудь пурпурных — слабоцветных, но с большими бабками? Я интересуюсь, но без фанатизма. Вдруг на примете есть сиреневые невысокого ранга, готовые расстаться с монетами?
Я подумал о Берти Мадженте. Его старшая сестра, умнее и пурпурнее брата, должна была унаследовать завод старика Мадженты по обогащению синтетического пигмента и должность главного префекта. Сам Берти в прошлом году прошел тест Исихары: жалкие 53 % пурпурности. К тому же мозг его по размеру едва ли превышал горошину. Несмотря на это, он вел вполне приятную жизнь только благодаря своему цвету. Если бы его сестра вышла замуж на стороне и поблизости не появилось никого с более высокой пурпурностью, Берти мог бы даже стать главным префектом. Я холодел от одной только мысли об этом.
— А как насчет ума? Требуется или нет? — поинтересовался я.
— Если есть деньжата, мне все равно.
— Знаю я одного парня, хоть он и не слишком башковитый. Можно сказать даже, что у него мозг как у слизняка. Но он — сын главного префекта.
— Отлично! — заулыбался Карлос. — За комиссию получишь два процента, приятель.
— А что скажет Имогена?
— Она сделает так, как мы сочтем нужным, — отрезал Фанданго. Тон его мне не понравился. — Кроме того, помолвка покончит с недолжной привязанностью. Можешь расхвалить Имогену в телеграмме своему приятелю. Скажи, что, если есть серьезное предложение, она готова провести с этим парнем вечер, чтобы он попробовал. А я постараюсь поскорее достать ее фотографии и список достоинств.
Мое молчание он принял за знак согласия и хлопнул меня по плечу. Я не был до конца уверен, но, кажется, Фанданго только что предложил мне устроить понятно что  между своей дочерью и Берти — слабоцветным денежным мешком, о котором он ничего не знал. Я потряс головой. Да нет, не может быть. Фанданго явно имел в виду что-то другое: ужин, например.
— Двадцать девять миль, — грустно сказал он, когда мы вышли из машины за воротами склада, чтобы привести себя в порядок и надеть кружки. — Такими темпами через двести лет от «форда» ничего не останется.

Люси, Виолетта и Дэзи

5.1.02.12.023: Хранитель обязан обеспечить доступ к картинам, скульптурам и другим произведениям искусства по первому требованию любого гражданина.

Весть о прибытии цветчика разнеслась мгновенно. К тому времени, как мы с ним подходили к нашему дому, у дверей уже собралась кучка зевак, чтобы посмотреть — нет, не на него, а на шестерни велосипеда и заляпанный краской комбинезон. В этом унылом городе он был проблеском надежды, примером того, каким красочным может выглядеть мир, если только позволить себе купить пигмента, для чего нужно иметь время и возможность собирать цветной хлам.
— А вы пользуетесь популярностью, — заметил я, провожая его в одну из гостевых комнат.
— Не я, а НСЦ, — поправил он. — Я знал людей, совершавших немыслимые поступки ради одной цветной орхидеи. А ты, приятель, интересуешься цветом?
— Мой оттенок горчичного занял первое место на прошлогодней ярмарке увеселений. — Наконец-то мне представился случай похвастаться. — Он получился темнее, чем у остальных: 33–71–67.
— Хмм, — промычал цветчик, тут же мысленно воспроизводя цвет, — неплохо. А что мы берем для примулы?
— 62–62–98, господин Глянц.
— А для моркови?
— 31–87–97.
Это впечатлило его.
— Ты разбираешься в цветах.
— Я учился у бывшего смешивателя, Грега Пунцетти.
— Мы с ним встречались пару раз, — раздумчиво проговорил цветчик. — Прекрасный парень. Наверное, нам с тобой стоить поговорить. Развяжи мне шнурки и сними ботинки, ладно? И еще возьми мое белье простирнуть. Зови меня просто Мэтью.
Я отнес картину префекту Смородини, как только разобрался с бельем Глянца и переоделся в более официальный костюм. Смородини выглядел как никогда счастливым.
— Мы поместим его у Кошенилей, — объявил он, восхищенно созерцая полотно. — У них уже живет один Ван Гог. Они знают, как ухаживать за такими вещами. Надо сделать контурную копию с номерами цветов и раскрасить синтетическими красками, чтобы Караваджо засверкал во всем блеске.
— У нашей госпожи Крушинник есть тернеровское «Крушение „Минотавра“», — сказал я, отстаивая честь родного города, — а у Рут С-9 — Ренуар.
— Вам надо увидеть нашего Вермеера. Он, правда, в Серой зоне, но можно попросить кого-нибудь из серых сопроводить вас туда и обратно.
Через несколько минут я входил в ратушу. Правила не уточняли, какой из приемов пищи надо совершать в ней, но это всегда был ланч. Множество горожан, принадлежавших к разным цветам, переговаривались, прежде чем сесть за отведенные им столики. Я узнал лишь немногих, в том числе Люси Охристую. К счастью, из-за прибытия цветчика моя встреча с ятевео никого не интересовала.
— Привет! — сказал я, но Люси посмотрела на меня пустым взглядом. — Я Эдди Бурый.
— Ой, извини! Я о чем-то думала. Спасибо, что помог мне сегодня утром. Но только верни мне линкольн, пожалуйста. Мама его хватится.
— Я его уничтожил, — солгал я, возможно, что и к лучшему.
— Тогда я скажу, что линкольн унес Томмо. Мне нужен веский довод, чтобы не пускать его к нам домой.
Я принялся расспрашивать Люси о ее отце как можно осторожнее. Девушка сказала, что он был не прочь хватить линкольна, но пребыванием в Зеленой комнате не злоупотреблял.
— Не знаю, что он там делал, — добавила она, — но он не мог поставить себе ошибочный диагноз. И уж точно не «ловил лягушку».
И Люси, задумавшись, погрузилась в молчание. Я решил сменить тему.
— Я привез тебе вот это, как ты просила. — Я показал ей ложку из Ржавого Холма, завернутую в старый носок, чтобы никто не увидел.
Ложки представляли такую ценность, что ими платили за понятно что,  подрывая некогда романтический обычай дарения ложки. «Принять ложку» стало пренебрежительным выражением, намеком на нецеломудренность. Поэтому я и уточнил: «как ты просила».
— О-о! Это то самое?
Я кивнул, и Люси назвала меня «милашкой».
— Как я могу отблагодарить?
— Да никак не надо, — ответил я, на случай если она неправильно меня поняла. — Это просто подарок.
— Что тут происходит? — спросил внезапно появившийся Томмо.
Кажется, ему сильно не понравилось, что мы беседуем друг с другом.
— Эдди дал мне ложку, — объяснила Люси с самым невинным видом.
— Что-о?
— Столовый прибор, Томмо.
— А, да, — он немного успокоился, — правильно.
— Вот я балда, — пожаловалась Люси. — Не умею выбирать слова.
Мы сели за тот же стол для красных, что и утром. Люси принялась болтать с девушкой на другом его конце. Я ничего не мог разобрать, но обе показывали на меня, хихикая.
— Послушай, — обратился ко мне Томмо, — ты ведь не собираешься склеить Люси?
— Совсем нет.
— Хмм. Положил глаз на Чокнутую Джейн? Много пощечин и чуточку удовольствия?
— Нет. Думаю, тут будут сплошные пощечины — и никакого удовольствия.
— Похоже, ты прав. Как там Ржавый Холм?
— Чудесно.
Я рассказал обо всем, что случилось со мной за двадцать восемь минут пребывания там: масса мертвецов, разрушающийся город, Караваджо, цветогидрант, энэсцешник. Я опустил лишь то, что касалось Джейн, Зейна и призрака, но это все равно не интересовало Томмо.
— А мои ботинки девятого размера?
— Вот. — Я протянул ему бумажный пакет с обувью, снятой с мертвого префекта. — Извини, я вовремя не заметил, как они воняют.
— Ага, вижу. — Томмо сморщился и достал скрюченный палец, приставший к стельке. — А ты не мог взять другие, из прихожей?
— Это воровство.
Он перегнулся через стол и швырнул палец в кувшин с водой.
— Знаешь, Эдди, ты слегка двинутый.
К столу подсаживались другие красные, вежливо кивая, когда им представляли меня. Я не знал никого, но они достаточно знали обо мне. Я бы хотел, конечно, чтобы обо мне говорили: «вот парень, который привез Караваджо», или «это дальний родственник цветчика», или хотя бы «он видел последнего кролика». Но нет — я был тем, кто рискнул своей шкурой ради желтого, да к тому же оказался «настолько глуп, что его чуть не сожрало ятевео».
— Кто это? — спросил я Томмо, когда в зал вошла женщина сурового вида.
— Госпожа де Мальва. Если сказать, что она призрак в человеческом облике, это будет несправедливо по отношению ко всем призракам. Она не входит в Совет, но очень влиятельна. Но пусть ее вид тебя не обманывает — она родилась темно-синей и стала лиловой лишь после замужества. Мерзкое создание, которое идет следом, — ее дочь, Виолетта де Мальва. Страшная скандалистка и, как поговаривают, будущий главный префект. Лучше не попадаться ей на глаза.
Но поздно: Виолетта заметила, что мы с Томмо переговариваемся, и поспешила к нашему столу намеренно детской походкой. Прическа — два хвостика — делала ее моложе своих лет. Виолетту нельзя было назвать некрасивой, но ее портил нос — слишком вздернутый и слишком маленький. Как и Кортленд, сын желтого префекта, она носила множество значков, говоривших об отличиях.
— Ты, должно быть, младший Бурый, — сказала она чуть ли не обвинительным тоном, покосившись на мои значки. — Тебе прописано смирение?
— По решению моего Совета.
— Тысяча баллов? — спросила она, имея в виду лучшую половину моей коллекции значков.
— Как видите.
— Что, Виолетта, — вмешался Томмо, — много задушила пушистых лесных зверьков?
Она холодно поглядела на него и опять обратилась ко мне, садясь между нами с нежной улыбкой, так что нам с Томмо пришлось подвинуться:
— Я Виолетта. Виолетта де Мальва. Если тебе сильно повезет, ты станешь моим другом. У меня очень много друзей — некоторые говорят, ни у кого в городе нет столько.
— Очень рад за вас, — ответил я.
— Прелестно! Теперь посмотрим… — Она достала записную книжку из кармана передника и стала листать. — У меня исчерпан лимит друзей, надо кого-то вычеркнуть, чтобы вписать тебя. Ага: Элизабет Золотти.
Виолетта зачеркнула ее имя и вписала сверху мое. Вообще-то я не соглашался стать ее другом, а она и не подумала спросить. Пурпурные, как правило, вели себя именно так.
— Готово! — провозгласила она. — Элизабет все время что-то вынюхивает, к тому же она косолапая и не отличит лютика от гвоздики. А правда, что ты играешь на виолончели?
— Только на трех струнах. Четвертую начну осваивать этим летом.
— Прекрасно! Ты будешь играть в оркестре. Мы собираемся ставить «Редсайдскую историю». Я играть не смогу — у меня главная роль. Придется изображать зеленую, но мы, прирожденные трагики, не боимся показаться смешными. — Она нахмурилась и пристально посмотрела на меня. — Ты ведь не считаешь, что я буду выглядеть смешно?
— Нисколько. Я однажды играл Натана в «Серых и куклах».
— Как это ужасно, — засмеялась она. — Ты, верно, чувствовал себя полным идиотом. Теперь вот что: сколько красного ты видишь?
Этого вопроса следовало ожидать: если старшая де Мальва была синей от рождения, то Виолетта располагалась на синем конце пурпурной части спектра. Чтобы лиловые удержались на вершине социальной лестницы, Виолетте требовался муж покраснее — тогда их дети оказались бы в центре этой части.
— Скажи, что мало, — просвистел Томмо неслышным шепотом.
— Заткнись, Киноварный. Ну так что, мастер Эдвард?
Я хотел было солгать и сказать, что немного, но, поразмыслив, решил, что не обязан говорить этого просто потому, что она спросила.
— Я не обязан отвечать на такие вопросы, госпожа де Мальва.
— Ошибаешься, — с раздражением ответила она. — Обязан. Ну так сколько же? — Мы поглядели друг на друга секунду-другую, потом Виолетта расхохоталась и игриво толкнула меня в плечо. — Ох уж эти Бурые! Проказники! Так не забудь про оркестр. Репетиции по средам, сразу после чая. Кстати, в вашем кувшине с водой плавает чей-то палец.
В зале появилась еще одна девушка, худощавее Виолетты. Судя по всему, она занималась хоккеем с мячом: я сделал такой вывод, потому что в руках у нее была клюшка.
— Ну-ну, — презрительно усмехнулась Виолетта. — Привет, Дэзи Кармазин. Тебя будут прослушивать на роль Марии? Если не получишь, не чувствуй себя совсем уж никчемной.
— Извини, — сказала Дэзи, одаривая Виолетту вежливой улыбкой, — ты что-то сказала? Я думала об овцах.
Виолетта безрадостно улыбнулась, встала и пошла прочь, толкнув Дэзи плечом.
— Да уж, — прокомментировала Дэзи, садясь и отпивая из стакана Томмо, потому что она заметила палец в кувшине, — несчастен тот, кто на ней женится. Кто сейчас ее любимчик?
— Твой братец, — ответил Томмо. — Ей придется не легче.
— Я шепну ему пару словечек на ухо. Породниться с Виолеттой: вот ужас! Привет. Я Дэзи Кармазин. А вы, должно быть, Эдвард.
Томмо пихнул меня в бок. Я вспомнил, что он уже поженил нас с Дэзи в своих брачных проектах.
— Эдди, — сказал я, пожимая ее руку. — Друзья?
— Друзья.
Дэзи была скорее хорошенькой, но выглядела старше своих лет из-за волос, доходивших до плеч, и темных веснушек на переносице. Нос у нее, как и говорил Томмо, был, пожалуй, слишком острым.
— Большое спасибо за Караваджо, — сказала она. — А то у нас тут перекос в сторону постимпрессионистов. А наш Пикассо сейчас в Желтополисе, на выставке. Кстати, берегись де Мальва — связываться с этой компанией все равно что есть бутерброд со скорпионами.
— Вот что мне нравится в вашем городе, — заметил я. — Все так хорошо отзываются друг о друге.
— Насчет бутерброда со скорпионами она права, — подал голос Томмо. — Поэтому я и не включил Виолетту в число перспективных невест для тебя. И потом, самый сильный из красных у нас Дуг Кармазин. Он вытянет короткую соломинку и наденет Виолетте кольцо на палец.
— А что Дуглас думает по поводу женитьбы на одной из де Мальва? — поинтересовался я.
— Горячо надеется, что красного в нем меньше, чем он полагает, — пробормотала Дэзи, которая явно тревожилась за брата.
Я понял, что она имеет в виду. Никто не может повлиять на результаты теста Исихары, и большинство людей в целом представляют себе свои зрительные способности. Но часто случаются сюрпризы — например, неожиданно открывшиеся возможности, унаследованные от далеких предков. Даже дети серых в энном поколении могут обнаружить способности к цветовосприятию, о которых и не подозревали. Раннее прохождение теста приводило к тому, что вся городская политика могла перевернуться с ног на голову, и префекты были настороже, что удерживало их от злоупотреблений.
— Мастер Эдвард? — спросил кто-то рядом со мной.
Я повернулся и обнаружил девочку — лет двенадцати, не больше, — державшую папку с зажимом и прелестно одетую. У нее были желтый кружок и множество знаков отличия, а также блестящий значок «Старший младший инспектор».
— Привет, — дружески поздоровался я. — Чем могу помочь, девочка?
— Ты можешь помочь мне, оставив этот высокомерный тон, если не хочешь получить пальцем в глаз.
Я опешил.
— Не достанешь, — возразил Томмо. — Мы оба присутствуем на ланче. Поэтому поставь галочку в своем долбаном табеле учета и ковыляй отсюда.
— Ты обязан сказать «здесь» после того, как я назову твое имя. Таковы правила. Если не желаешь, я доложу, что ты мешаешь инспектору, и тогда тебе придется объясняться с префектом.
— Иди на хрен, девчонка, — прорычал он. — И еще раз иди на хрен. И еще раз, если не поняла.
Девочка нахмурилась, сердито поглядела на него и отошла.
— Пенелопа, младшая из Гуммигутов, — пояснил Томмо. — Племянница Кортленда, внучка желтого префекта. Желтого в ней меньше, чем в этих двух, но достаточно, чтобы всех задолбать.
Через несколько минут Пенелопа вернулась, ведя с собой свою бабушку — желтого префекта.
— Что тут происходит? — осведомилась госпожа Гуммигут.
Мы встали, как того требовали правила.
— Томас Киноварный нарушил протокол, — самодовольно изрек противный ребенок, — и послал меня на хрен. Три раза.
— Я с гордостью признаюсь в том, что послал ее на хрен, — весело сказал Томмо, — но хотел бы принести свои бесконечные извинения младшей госпоже Гуммигут согласно статье 42 и в то же время просить о добросовестном толковании правила 6.3.22.02.044.
— Принято, — ответила Гуммигут, которой Пенелопа, видимо, тоже действовала на нервы. — Ты будешь оштрафован только на пять баллов за неуважение к инспектору по учету присутствия на ланче. У тебя вообще есть баллы, Киноварный?
— Минус сто восемь, мадам.
— Не лучше ли заработать хоть сколько-нибудь до теста в воскресенье?
Пенелопа широко ухмылялась. Она достала свою балльную книжечку, чтобы получить полбалла в качестве вознаграждения. Госпожа Гуммигут велела Томмо подтянуть носки и удалилась. Пенелопа поскакала следом за ней.
— А это того стоило? — спросил я, когда мы сели на свои места.
— Конечно, — усмехнулся Томмо.
Он протянул Пенелопин карандаш своему соседу по столу, который положил его в карман и быстро пошел прочь.
— Теперь полюбуйся на юное создание.
Мы оба повернулись к Пенелопе: та как раз поняла, что лишилась карандаша. Она порылась в карманах, затем стала искать на полу. На лице ее все отчетливее проявлялось отчаяние.
— Два балла штрафа за потерю собственности Совета, — сообщил Томмо, — и еще один за то, что учет не закончен вовремя. А за карандаш мне дадут пятьдесят цент-баллов на бежевом рынке.
Я рассмеялся.
— Итак, — произнесла Дэзи, наставляя на меня палец, — на ком намерен жениться Эдди Бурый?
— У Томмо неуемное воображение, — пояснил я. — Сосчитав все стулья, я отбуду. Так что вопрос, если честно, чисто теоретический.
— Эдди станет твоим мужем, Дэзи, — сказал Томмо.
Она прыснула, и я почувствовал себя неловко.
— Не стоит нервничать, — посоветовала она, кладя теплую ладонь на тыльную сторону моей. — Томмо попросту зубоскалит. Женись на ком хочешь или не женись. Как тебе больше нравится.
Если бы все это было так просто! Дэзи добродушно подмигнула мне, немного подумала и изрекла:
— Но хочется спросить из чистого любопытства: кто мог бы гипотетически  сражаться за предполагаемые  чувства Эдди Бурого?
— Сестра Томмо, — ответил я.
— Но у Томмо нет сестры.
— Я добавил ее, чтобы расширить круг возможных комбинаций, — беззаботно признался он. — Точно так же у Касси нет брата, а у Симоны, Лизы, Торкила и Джоффа проблемы с существованием. Но это увеличивает брачный рынок и дает нам иллюзию богатого выбора.
— За что, — с улыбкой сказала Дэзи, — мы все тебе крайне признательны.
— В общем и целом, дорогая Дэзи, — заявил Томмо, — у Эдди все выходит удивительно хорошо. Я приберегу окончательное суждение о его женитьбе до того, как увижу его в хоккейном матче против женской команды.
— Прошу прощения? — вмешался я, так как впервые слышал об этом.
— Это местная традиция, — объяснил Томмо. — Ежегодно проводится матч по хоккею с мячом, мы даем девушкам выиграть, они уходят довольными.
Дэзи посмотрела на меня и подняла брови.
— По правде говоря, — сказала она, — мы задаем мальчишкам по первое число. Это так здорово — утереть им нос. А теперь простите: мне надо кое с кем поговорить, прежде чем де Мальва начнет капать нам на мозги.
— Ну, что ты думаешь? — спросил Томмо, когда девушка отошла.
— Очень приятная.
— Видишь? Я же говорю, устраивать браки у меня получается хорошо.
— Привет, — сказал бледный юноша, садясь возле меня. — Я Дуг, брат Дэзи. Как я понимаю, ты собираешься жениться на моей сестре?
— Это Томмо так говорит.
— Ты не пожалеешь, — заверил он меня. — Потрясающее чувство юмора. А как целуется! Только язык, по-моему, просовывает слишком глубоко.
Я, вероятно, выглядел опешившим, потому что Дуг хихикнул, а парень рядом с ним толкнул его локтем. Оба затряслись от сдавленного хохота, радуясь, что шутка удалась. Я хотел выдать в ответ что-нибудь необычайно забавное и умное, но ничего не придумал и усмехнулся притворно-благодушно.
— Чей это палец? — поинтересовался Дуг, наливая воду, когда что-то маленькое и черное упало в его стакан.
— Это палец Томмо.
Дуг выловил его и бросил в чей-то кувшин чуть подальше.
— Добрый день, Эдвард.
Отец прибыл к ланчу — и не один. С ним была женщина его возраста, то есть лет под пятьдесят, в ослепительно сияющем платье, которое при движении прямо-таки искрилось, будучи увешано украшениями — красные камни в серебряной оправе. Вероятно, она нарушала какие-то правила насчет одежды и скромного вида. Но я не мог думать об этом всерьез — женщина выглядела просто великолепно.
— Добрый день, сударь, — вежливо поздоровался я: обращение «Эдвард» означало, что отец хочет произвести впечатление на даму.
— Это госпожа Охристая, — представил ее отец, — мой старый друг.
— Добрый день, — сказал я, подумав, что у нее странный способ носить траур по мужу.
Или знаком траура была черная бархатка на шее?
— Она попросила нас присоединиться к хромогенции и прийти сегодня вечером на собрание Дискуссионного клуба, — продолжил отец.
Я еще не прошел теста Исихары и официально не имел 50-процентного цветовосприятия — необходимого условия для вступления в ряды хромогенции. Но дети ее членов допускались на собрания дискуссионных клубов в качестве прислужников, так как серым это запрещалось — у них могли «возникнуть разные идеи».
— Я согласен, — вежливо ответил я. — Премного благодарен.
Охристая оказалась довольно милой дамой, пусть слегка склонной к флирту и чрезмерно пышно одетой. Рассказ о том, как дочь ее накачалась сегодня утром, только испортит дело, подумал я, а потому выразил радость по поводу знакомства и принес соболезнования в связи с потерей мужа. Госпожа Охристая поблагодарила меня и сказала, что нас ожидают на собрании. Не мог бы я принести рисовый пудинг?
Разговор закончился со стуком сотен отодвигаемых стульев. Все, кто сидел, вскочили и стали меняться местами, чтобы сесть правильно: в зал вошли де Мальва и остальные члены Совета. Я положился на удачу и очутился в конце стола между Томмо и Дугом.

Де Мальва

1.03.02.13.114: Носовые платки следует менять ежедневно и держать сложенными, даже в кармане. Платки могут иметь на себе рисунок.

— Добрый день всем, — начал префект.
— Добрый день, — раздалось в ответ низкое гудение трех тысяч скучающих голосов.
Де Мальва стоял далеко от присутствующих, но перед ним с потолка свешивалась большая голосовая труба. Старику Мадженте с его мощным голосом она никогда не требовалась.
Всего я присутствовал на шести с половиной общих собраниях; с учетом средней продолжительности жизни меня ожидали еще двадцать две тысячи. После первой сотни все это надоедало, но желтые сохраняли внимание даже после тысячи. Для всех остальных собрание было ненужной дырой в жизни. Шепот, дремота, тычки и передача записок были запрещены настолько строго, что предаваться этим занятиям не имело смысла, и поэтому большинство горожан просто думали о своем. Фентон утверждал, что научился спать с открытыми глазами: будь это правдой, было бы полезно освоить такой навык. Что до меня, я совершал в уме арифметические действия, обдумывал усовершенствования в системе очередей или уловки, которые позволили бы мне заняться прибыльным ложечным бизнесом. Рандольф Баклажан начал было торговать «моделями садовых совочков вполовину натуральной величины», но при более пристальном рассмотрении выяснилось, что идея не соответствует правилам. Пришлось ее оставить.
Мои раздумья были прерваны де Мальвой, который назвал мое имя. Я виновато поднял глаза и обнаружил, что все смотрят на меня.
— …Бурые прибыли к нам издалека, из Нефрита в Западном Зеленом секторе, — продолжал главный префект. — Уверен, что все наше скромное сообщество поприветствует их и будет по мере сил оказывать им необходимую помощь.
Он стал рассказывать про то, как мы с отцом, пренебрегая осязаемой опасностью, совершили поездку в Ржавый Холм. Караваджо, как объявил он, будет торжественно открыт для обозрения в пятницу. Те, кто все еще слушал его — очень немногие, — послушно зааплодировали. Мы с отцом встали, чтобы нас было видно, и вежливо раскланялись в ответ.
Я решил, что лучше послушать префекта и отложить на время свои проекты, связанные со столовыми приборами. Де Мальва перешел к новостям, важным для города, но малоинтересным для меня. Так, производство линолеума сокращалось из-за дефляции: плохая новость для городского платежного баланса — цветной сад будет бесцветным в течение месяца, — но хорошая для серых. Или, по крайней мере, так будет, продолжал префект, если Совет не примет решения о расширении тепличного хозяйства на девять акров. Судя по шепотку серых, работу на фабрике, даже несмотря на несчастные случаи, они явно предпочитали выращиванию ананасов.
Де Мальва сделал краткую паузу и перевернул страницу своего блокнота. Скрипнула входная дверь. Префекты рассерженно поглядели в ту сторону: кто смеет врываться в зал во время общего собрания? Но они тут же облегченно вздохнули при виде апокрифика. Кроме высохшей грязи, на нем были только носки. Он держал в руке авоську с яблоками. Протиснувшись к сервировочному столику, он схватил пару булочек и покинул ратушу. Де Мальва попросту проигнорировал его, сделав вид, будто никто не входил.
— Многие из вас знают, что Великий Западный цветопровод доходит до Ржавого Холма, — сказал главный префект. — Как я уже говорил раньше, я веду переписку с Главной конторой о возможности довести его до Восточного Кармина и тем самым включить наш город в Национальную программу колоризации.
Поднялся оживленный шепот: обмен мнениями по поводу возможных хроматических обогащений. Окрашенными стали бы кроме сада все окрестности города — деревья, трава, цветы. Восточный Кармин появился бы на картах и — при большой удаче — снова принял бы у себя ярмарку увеселений.
— Сегодня, — продолжал де Мальва, — нам нанес визит представитель Национальной службы цвета. И пусть то, что он скажет, — это не совсем то, чего мы хотели бы, он может рассказать нам о способах выполнить нашу просьбу. Слово его цветейшеству!
Цветчик встал за кафедрой рядом с де Мальвой. Говорил он более властно, чем главный префект, но даже если бы голос его оказался высоким и визгливым — какая разница? В конце концов, это был сотрудник НСЦ, символизировавший свободу от тусклого мира, живое воплощение Слов Манселла. Все трепетали перед НСЦ — даже, как утверждали, Главная контора.
Нефрит уже подключили к цветопроводу, так что меня этот сюжет оставил равнодушным. И не только меня. Я украдкой взглянул на Джейн — она смотрела в стол и счищала что-то ногтем с ножа.
— Благодарю вас всех за гостеприимство, — начал цветчик. — Не знаю, чем я заслужил ваше великодушие. Для меня большая честь — провести в воскресенье тест Исихары для восьмерых граждан, достигших двадцатилетнего возраста и готовых к исполнению своего гражданского долга продуктивным и осмысленным образом.
Хорошее начало: никаких скользких моментов, внимание всех было приковано к оратору. Сказав, что город заслуживает самого пристального внимания со стороны НСЦ в смысле полной колоризации, он стал рассуждать о работе, которая совершается службой ради всеобщего блага, и о том, что цвет — это привилегия, которую надо заслужить, а вовсе не неотъемлемое право. Похоже, цветчик произносил эту речь уже не раз, ведь все города хотели одного и того же — больше цвета. И лишь в самом конце он перешел к насущному:
— Подключение к сети напрямую зависит от количества собранных вами цветных предметов. И я с сожалением вынужден сказать, что оно гораздо меньше намеченного. — Это замечание он адресовал префектам, которые стояли с неловким видом. — Если поставки на Центральную станцию переработки увеличатся, Национальная служба цвета с удовольствием вновь рассмотрит вашу заявку.
Он поблагодарил нас за внимание, сорвал аплодисменты и вернулся на свое место. Де Мальва заговорил вновь:
— Мы благодарны его цветейшеству за его слова и размышления на эту тему. Я хочу подчеркнуть, что невыполнение нами намеченных целей никак не связано с трудом собирателей, промывщиков, сортировщиков и упаковщиков, безупречно делающих свое дело в течение многих лет. Это проблема двойного свойства: с одной стороны, выцветание, над которым мы не властны, с другой — нехватка сырья, которую мы можем попытаться уменьшить.
Он сделал паузу ради пущего эффекта.
— Вот почему мы приняли совместное решение с властями Гармонии, Малого Кармина и Большой Умбры о новых границах для партий собирателей. В них теперь входит Верхний Шафран.
Я не понимал, о чем он говорит, но в зале зашептались — слова префекта вызывали всеобщее беспокойство. Я посмотрел на отца, который пожал плечами: он тоже ничего не знал. Но де Мальва еще не закончил. Прежде чем партии отправятся в Верхний Шафран, сказал он, следует провести тщательные исследования на местности для определения масштаба залежей, легкости извлечения цветных предметов и так далее. Для этой предварительной работы нужны добровольцы.
— Правила гласят, — объявил он, — что в таких случаях необходимо полностью проинформировать обо всех возможных рисках. Сообщаю, что за последние полвека мы направили в Верхний Шафран восемьдесят трех разведчиков, и ни один не вернулся. Разумеется, город готов выделить средства. Каждый, кто возьмет на себя эту рискованную миссию, получит сто баллов. После возвращения, — добавил де Мальва, на тот случай, если кто-нибудь уже решил как следует оторваться на выданные авансом деньги. — Итак, есть ли желающие?
Понятное дело, его не стали осаждать добровольцы. Более того, в зале стало невероятно тихо — можно было бы услышать, как падает капля краски.
— Хорошо, — подытожил де Мальва. — Подумайте над этим и связывайтесь лично со мной.
Он поговорил еще немного о прослушивании для «Редсайдской истории», поведал об исчезновении Трэвиса Канарейо, вероятнее всего пропавшего в ночи, затем сделал стандартные предупреждения насчет нападения лебедей и необходимости противомолниевых учений. После этого он ненадолго замолк, чтобы собраться с мыслями.
— Сегодняшний урок посвящен манселловской Книге правды, глава девятая.
— Вот тут-то мы и устроим крассную  потеху, — шепнул Томмо, в то время как де Мальва открывал лежавшую на кафедре тяжелую книгу.
Я подумал, что это будет занятная выходка — по крайней мере, одно из моих двадцати восьми тысяч собраний окажется запоминающимся.
Шесть тысяч глаз невидяще глядели на де Мальву, который начал читать, три тысячи голов были наполнены совершенно посторонними мыслями — о приобретении (когда-нибудь) собственного цветного садика или ложки, о тех, с кем хочется вступить в брак, и тех, с кем предстоит. Слова повторялись так часто и так горячо, что утратили всякий смысл и превратились в назойливый гул.
Фрагмент был из «Мерзостей». Де Мальва коснулся таких грехов, как расточительность, неряшливость, плохие манеры и перенаселение, а затем перешел к несочетаемости взаимодополняющих цветов. Это было хотя бы забавно — префект говорил понятно о чем,  хотя и в завуалированных выражениях, отчего молодежь всегда хихикала.
К счастью, де Мальва прочел лишь небольшой отрывок. Наверное, как и все мы, он был голоден и хотел побыстрее разобраться с обязательными частями собрания. Мы хором повторили: «Богатым цветом будут отмечены те, кто достоин наслаждаться хроматической гармонией», а потом «Разъединенные, мы все же вместе». Наконец все сели и стали ждать, когда обеденные инспекторы поставят на каждый стол миску с запеканкой из баранины, корзинки с булочками и блюда с сильно пережаренными овощами. Надо сказать, что еда здесь была существенно лучше, чем у нас в Нефрите, хотя поведение за столом — намного хуже.
— У меня в стакане воды палец, — пожаловался молодой парень по имени Арнольд.
— Обращайся с ним бережно, — смеясь, сказал Томмо, — вдруг это палец префекта?
Вскоре беседа перешла на исчезновение Трэвиса Канарейо. Префекты запретили дальнейшие поиски как «напрасную трату усилий», но, поразмыслив, я решил, что в бегстве Трэвиса нет ничего удивительного. Если бы он хотел отправиться на перезагрузку, то остался бы в поезде.
— Не было еще случая, чтобы кто-то пропал в ночи и вернулся, — заметила Дэзи. — Кроме Джейн, конечно.
Я постарался изобразить равнодушие.
— Однажды, полтора года назад, — прошептал Дуг, — она пропала на трое суток. Неизвестно, что с ней случилось, где она была: сказала, что ничего не помнит до самого возвращения в город. — Он наклонился ближе ко мне. — Ее одежда была порвана, а обуви вообще не было, так что она сильно поранила ноги.
— С тех пор Джейн совершенно изменилась, — вставила Дэзи. — До того она вела себя странно, но более-менее мирно. А потом… Ты будешь участвовать в ежегодном хоккейном матче?
— Надеюсь.
— Тогда сам поймешь. Если видишь, что Джейн хочет отобрать у тебя мяч, — отдавай и беги со всех ног. Кортленд как-то попробовал снять с нее баллы за нарушение дресскода, и она на него бросилась.
— Как это — бросилась?
— Напала, — заговорила Касси, до того молчавшая. — И поделом. Кортленд — скотина и бесстыдный лгун.
— Она старалась попасть ему в глаза, — добавил Арнольд. — Расцарапала щеку так сильно, что Кортленду наложили девять швов. На следующий день после Исихары ее отправят на перезагрузку, это уж точно. По-моему, ей так и надо. Это человек со сплошными «не»: неприятная, негармоничная, невежливая. Полный набор.
Потом разговор перешел на Верхний Шафран и раскопки. Все считали, что Совет проявляет неслыханный оптимизм, считая, что найдутся охотники — при том, что их почти неминуемо ждет смерть.
— Это большой город к западу от нас, — объяснил Томмо, — на побережье. Его покинули после Того, Что Случилось. Нетронутая территория: цветной мусор валяется прямо на земле, такой яркий, что даже низкоцветные могут видеть. Говорят, там есть и ложки, и еще попугаи такого цвета, что они видны каждому. 
— Как такое возможно? — спросила Дэзи.
Томмо пожал плечами.
Идею проложить дорогу к Верхнему Шафрану оставили тридцать лет назад. Из восьмидесяти трех смельчаков, пропавших без вести за полвека, половина была приговорена к перезагрузке: они пошли на риск в расчете заработать достаточно баллов, чтобы выйти из минуса. Но со временем желающих становилось все меньше и меньше, и с учетом всех обстоятельств ночной поезд обрел неожиданную привлекательность.
— Думаю, их всех схватили летающие обезьяны, — предположил Арнольд.
— Ты прав, — вздохнул Дуг, — именно они. И тебя тоже схватят, если не повесишь пучок шпината в свой одежный шкаф.
Арнольд понял, что над ним смеются, и замолк. Летающие обезьяны принадлежали к тому же разряду, что призраки, Хан, Фредди и Волосатик, — пугала для маленьких детей, неспособных еще постичь, что такое правила, иерархия и баллы.
— А кто-нибудь видел призраков? — поинтересовался я.
— Говорят, в Ржавом Холме их полно, — отозвался Дуг, состроив гримасу. — Призраки Прежних.
— А я слышал неплохие истории о призраках, — сказал Арнольд. — Иногда рассказываешь — и самому страшно.
Так я и думал. Призраки были вроде магистров и лебедей — их часто обсуждали и редко видели. Но я загнал мысли о них на задворки сознания. Если я сойду с пути, указанного Джейн, она непременно исполнит свою угрозу.
На десерт были сливы и крем: сливы как сливы, а крем — серый, неаппетитного вида. Пусть старик Маджента сидел у меня в печенках, но он всегда настаивал, что крем должен быть синтетического ярко-желтого цвета, и иногда приплачивал за краску из собственного кармана. Только это его и оправдывало.
Когда мне принесли десерт, Банти Горчичная метнула в мою сторону убийственный взгляд. По ее настоянию ее назначили инспектором поведения на постоянной основе. При ее приближении все за нашим столом затихли, выпрямились и убрали со стола локти. Я невольно последовал их примеру.
— Волосы длинноваты, а, Киноварный? — с насмешкой вопросила она.
— Банти, — ровным тоном проговорил Томмо. — Гнусная, мерзкая рожа.
— Что?!! Что ты сказал?
— Это я про крем. Вкус у него зверски хороший. А ты о чем подумала?
Она пристально посмотрела на него, потом на всех нас. Мы послали в ответ самые невинные взгляды. Банти хмыкнула и удалилась.
— Ты так скоро пойдешь на перезагрузку, — пробормотала Дэзи, еле сдерживая смех.
— Банти — тупая щелка, — ответил он. — Дуг, ты ей сунул в карман тот палец?
Тот кивнул, и мы все разразились хохотом.

Вокруг города

1.1.01.01.002: Слова Манселла должны всегда служить руководством к действию.

После ланча я неторопливо зашагал к нашему дому, надеясь, что смогу встретить там цветчика. Я еще не встречал сотрудника НСЦ, который снизошел бы до разговора со мной, и надеялся по максимуму использовать дружеское общение с ним.
— Мастер Эдвард?
Это был Стаффорд, носильщик, державший в руках небольшой конверт с телеграммой от Констанс. Новости оказались неутешительными.

ЭДВАРДУ БУРОМУ РГ6 7ГД ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ОТ КОНСТАНС МАРЕНА СВ3 63Х НЕФРИТ НАЧАЛО СООБЩЕНИЯ ЧЕСТНО ГОВОРЯ МЫ С МАМОЙ СЧИТАЕМ ТВОЯ ПОЭМА ПОЛНЫЙ ХЛАМ РОДЖЕР ПИШЕТ НАМНОГО ЛУЧШЕ КАВЫЧКИ ОТКР ВЫЛЕТАЮТ ЛАСТОЧКИ СТРЕЛОЙ ПАХНЕТ ОПЬЯНЯЮЩЕЙ ВЕСНОЙ КАВЫЧКИ ЗАКР СТАРАЙСЯ АНГЕЛ ОБО МНЕ НЕ ВОЛНУЙСЯ РОДЖЕР КАТАЕТ МЕНЯ ЛОДКЕ ТВОЯ КОНСТАНС КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ

Я выругался и смял телеграмму.
— Что-то стряслось? — спросил Стаффорд.
— Можно сказать и так. Роджер еле-еле способен написать свое имя, какие уж тут стихи. Эти ласточки и все такое выдают работу нашего присяжного стихоплета Джеральда Лав-Сонни.
Значит, Роджер Каштан решил поднять ставки в мое отсутствие, мне следовало поступить так же. Я спросил Стаффорда, не пишет ли кто-нибудь здесь стихов в романтическом духе.
— Только, — прибавил я, — действительно хороших и не слишком вольных. — Констанс, ко всему прочему, не любит игривых выражений.
— Кажется, я знаю, кто может вам помочь, — сказал Стаффорд, — но берет он дорого. И это связано с риском — вы же знаете, префекты косо смотрят на художественное творчество, не имеющее общественного значения.
— Пять процентов комиссии, идет?
— Посмотрим, что можно сделать.

Я толкнул входную дверь и поглядел на доску для сообщений в холле. Там было послание от навязчивого Северуса С-7 из «Меркурия» — он хотел отчета о моем путешествии в Ржавый Холм, несколько записок от красных с предложением дружбы и одна из «офиса Виолетты де Мальвы» с напоминаниями о моих оркестрантских обязательствах. Было и несколько сообщений для отца, а также комплект брачных сведений об Имогене Фанданго. В альбоме имелась фотография девушки, по-своему привлекательной, с задорным носиком и типичным для высокопурпурных выражением лица. Далее следовала подборка отзывов и других документов, к которой прилагался длинный список достоинств из семидесяти пяти пунктов. Начиналась она умело составленным рассказом о потенциально высоком цветовосприятии Имогены, а заканчивалась письмом, в котором девушка выражала надежду, что однажды будет представлять Восточный Кармин в унициклетной эстафете на ярмарке увеселений. Я решил опустить детали и телеграфировать Берти Мадженте назавтра утром. Фанданго просил за дочь шесть тысяч: два процента комиссии составляли сто пятьдесят баллов. Полезное дополнение к уже накопленным, если я хотел отбить Констанс у подлого Роджера, заказывающего лирику за деньги.
Я поднялся наверх и приобщил телеграмму от Констанс к нашей с ней корреспонденции — довольно скудной, если честно: не столько послания с обещанием вечно любви, сколько просьбы о том о сем и пожелания быть похожим на Роджера. Мне приходила в голову мысль сжечь все это, но я всегда трепетно относился к своим архивам.
Проходя мимо ванной, я увидел, как закрывается дверь. Это меня удивило — в доме не было сквозняков, да и вообще день стоял безветренный. Я замедлил шаг, дверь перестала закрываться. Больше никого дома не было — я видел апокрифика на площади: он кричал что-то в водосточную трубу.
— Эй!
Никакого ответа. Я несильно толкнул дверь. Она легко приоткрылась дюймов на шесть, а дальше не шла. Но за ней было не кресло, а чья-то ладонь — я чувствовал, как она мягко подается под нажимом. Кто-то занял ванную. Я подумал было, что это Джейн, которая все-таки решила прикончить меня, но потом решил, что прятаться за дверью с топором в руках — совсем не в ее духе.
— Кто там?
Никакого ответа. Тут меня осенило: это мог быть тот, кто делил комнату с апокрификом, — я слышал его шаги наверху.
— Вы живете наверху? — задал я вопрос.
Раздался один удар: «да».
— Могу я видеть вас?
Два быстрых удара: «нет».
Я уже собрался задать вопрос посложнее, как внизу на лестнице послышались чьи-то шаги. Это, однако, оказался не цветчик и не апокрифик, а Циан — синий префект.
— Господин Циан, добрый день! — поздоровался я.
Дверь ванной меж тем медленно закрылась.
— Приветствую, мастер Бурый, — ответил он деловым тоном. — Входная дверь была открыта, и я вошел. Ничего?
— Что вы, господин Циан, все в порядке.
— Молодец. Как твоя перепись стульев?
— Только что начал.
— Времени достаточно. Можно зайти в ванную?
Он двинулся вперед, но я преградил ему дорогу.
— Нет!
Надо было мгновенно что-нибудь придумать. Кем бы ни был невидимый обитатель дома, следовало узнать о нем без участия префектов.
— Там… неисправность. Что-то с бачком.
Он улыбнулся.
— Мне только помыть руки.
— Кран тоже неисправен.
— Тоже?
— Да, у нас проблемы с холодной водой.
— Я открою горячую.
— А тачки делаются из бронзы?
— Что?
— Просто интересно.
Покачав головой, он прошел мимо меня. Дверь открылась без труда, и Циан шагнул к раковине. Я оглядел ванную. Занавеска, обычно отдернутая, прикрывала ванну, и за ней слабо просматривался человеческий силуэт. Циан, однако, его не заметил.
— С холодной водой все в порядке, Бурый.
— Наверное, была пробка в трубе.
— Наверное, — кивнул префект, вытирая руки. — Сейчас я отвечаю за советы по поводу карьеры, хоровое пение, расписание дежурств и распределение полезной работы. Мы можем прогуляться и поговорить? Мне надо проверить инерционный экипаж на соответствие скачкам назад. Фанданго через месяц хочет поехать на нем в Кармин, на ярмарку увеселений, и если нас заловят контролеры, это плохо отразится на репутации города.
Я с готовностью согласился, и мы спустились вниз, а затем пошли по площади.
— Так вот, — сказал Циан и начал излагать тщательно составленное расписание моих занятий. — Салли Гуммигут подняла пенсионный возраст серых до максимума, у них шестнадцатичасовой рабочий день. Но нам все еще не хватает порядка тысячи человеко-часов еженедельно, и занятость хроматиков у нас чуть выше, чем та, к которой вы, вероятно, привыкли. Я даже сказал бы, что вам придется, видимо, отказаться от тенниса или крокета — на то и другое не хватит времени.
— Я понимаю необходимость самопожертвования, господин префект.
— Молодец. Итак, тебя ждет пограничный патруль завтра, противомолниевая вахта по субботам, служба помощи утопающим по понедельникам и средам и обучение подростков… да, уже сегодня. Ты можешь этим заняться?
— У меня не так много опыта в обучении, господин префект.
— Неважно — их почти всему уже научили. Поговори с ними, что ли, о разновидностях стульев… Кстати, мои похвалы по случаю экспедиции в Ржавый Холм. Раз ты спокойно смотрел в лицо смерти, то, может быть, захочешь отправиться в Верхний Шафран? Сто баллов за небольшую прогулку по городу.
— Я так понимаю, там стопроцентная смертность?
— Верно. Но до самой смерти — стопроцентная выживаемость. Я не хотел бы отговорок, основанных на такой бессмысленной вещи, как статистика.
— Пожалуй, я пропускаю этот ход.
— Ну что ж, — сказал Циан слегка раздраженно, — если ты упорно отказываешься, мы могли бы поднять вознаграждение до двухсот баллов.
— Нет, спасибо.
— Я все же запишу тебя как потенциального кандидата.
Мы дошли до стадиона — овала длиной примерно в милю. Лошади были слишком ценны, чтобы выпускать их на поле, и Коллективу приходилось искать им замену для традиционных выступлений на ярмарках увеселений. Одно время в моде были скачки на страусах, потом — на антилопах и больших собаках, которыми правили дети. Когда-то популярностью пользовались велосипеды, но после скачка назад, запретившего цепную передачу, велогонки потеряли всю свою прелесть. Чтобы обойти запрет, в чьей-то светлой голове родилась идея воскресить доявленческий разноколесный велосипед. Прямой педальный привод на громадном переднем колесе давал довольно высокую скорость, но он же опасным образом повышал центр тяжести механизма. Поскольку почти все умирали от плесени, гибель на велогонках вносила некоторое разнообразие, и многие приветствовали новшество.
Но один из видов спорта преобладал на ярмарках увеселений с незапамятных времен — и, несмотря на неодобрение префектов, несмотря на несколько скачков назад, которые потребовали большой изобретательности для обхода новых правил, запретить его так и не удалось. Это были гонки инерционных экипажей. Восточнокарминский назывался «Красный экспресс».
Как и большинство этих машин, он напоминал двухколесный велосипед, но выглядел не таким хрупким. Экипаж двигался благодаря гиромоторам и балансировал подобно поезду. «Красный экспресс» был прикрыт элегантным кожухом и из-за этого походил на лосося. Пока я смотрел на экипаж, он слега вздрогнул, затем дрожание перешло в мощную вибрацию, которая вскоре затихла.
— Гировелосипеды входят в фазу и противофазу, — объяснил Карлос, когда Циан спросил, что случилось, — и когда это происходит одновременно, машина трясется. Привет, Эдди. Получил данные на Имогену?
Я сказал, что да. Фанданго удовлетворенно кивнул и приставил к кожуху машин камертон, желая выяснить, что не так.
— Слушайте, — сказал Циан, садясь на корточки, чтобы видеть механизмы гировелосипеда. Правда, на лице его отображалось такое изумление, будто он рассматривал внутренности козы. — Просто скажите мне, что эта штуковина не противоречит изданным распоряжениям.
— Абсолютно не противоречит, — заверил его Фанданго. — Электромоторы нужны, только чтобы завести гиродвигатели, во время гонки они отключены. На одном заряде можно проехать до четырех миль.
— Ничего не понял, — признался префект, — но если вы так говорите, я подпишу.
И он поставил свою подпись под формуляром, который протянул Фанданго.
— Как хорошо, — сказал Циан, направляясь к теплицам; я следовал за ним, полагая, что наш разговор не закончен. — Раз ты проходишь у нас тест Исихары, я открою твое личное дело. Есть ли у тебя какие-нибудь предпочтения?
— Изготовление скрипок, — выдал я первое, что пришло в голову.
— Это только для нас, синих, приятель.
— А как насчет веревок?
— Тогда надо жениться на ком-нибудь из семейства Марена, — рассмеялся он. — Будем серьезнее. Есть еще идеи?
Рассказывать о Констанс явно не имело смысла. Я вспомнил о цветчике.
— Мне хотелось бы работать в Национальной службе цвета.
— Хмм. — Циан погрузился в список профессий, разрешенных красным. — Как насчет того, чтобы стать водопроводчиком? Они всегда нужны Коллективу. Уверен, что водоснабжение — это динамичная и интересная отрасль, которая тебе подойдет.
— Я бы все-таки попытался сдать вступительный экзамен в НСЦ.
И я поведал о своем призовом горчичном оттенке, но Циан не стал слушать.
— Отопление или водоснабжение? — бормотал он, делая какую-то отметку и протягивая мне список. — Я поговорю с водопроводчиком, и мы назначим тебе встречу с ним.
Мы поравнялись с теплицей на окраине города. Циан толкнул тяжелую дверь, и мы вошли. Снаружи было жарко, но внутри — еще жарче и к тому же влажно; пахло водяными лилиями. Как и все подобные здания, она была очень большой, вдвое больше ратуши, высотой футов в сто, с крышей в форме половины дыни. Изначально она состояла сплошь из одинаковых стеклянных панелей десять футов на четыре, но со временем панели утрачивались, а замены не находилось. Поэтому сейчас крыша состояла из кусков стекла разного размера, качества и прозрачности — своего рода мозаика, и, как я подозревал, разноцветная: я заметил несколько красных стекляшек, а красный, видимо, был не единственным цветом.
— Как ананасы, господин Лайм?
Главный садовник работал без рубашки, но в воротничке и галстуке, как требовали правила. Он был весь перепачкан землей и носил свой кружок на широкой шляпе с обвисшими полями, почерневшей от пота.
— Просто превосходно, господин Циан, — учтиво отозвался тот. — Излишек будет окрашен и отправлен в Северный Синий сектор — вы же знаете, там за ананас два банана дают.
Циан кратко осмотрел ход работ. Я по-прежнему плелся следом. Мы шагали мимо бесчисленных рядов фруктов и овощей. Везде работали серые, блестящие от пота. Повсюду разрослись кусты ежевики, борьба с которой требовала разрешения префекта — все растения, способные к хватанию, считались «частично животными» и подпадали под действие директивы о сохранении биологического разнообразия из «Бестиария» Манселла.
— Просто напасть какая-то, — пожаловался главный садовник. — Им можно поручить что-нибудь простое, но вытереть стекло или прополоть сорняки — это выше их возможностей.
Циан подписал распоряжение о вырубке и протянул его Лайму. Тот поблагодарил и сообщил, что хочет показать префекту кое-что еще. Мы пошли по центральному проходу в неиспользуемую часть теплицы. Здесь буйно разрослись финиковые пальмы и образовалась небольшая бамбуковая рощица, откуда на нас, жуя фрукты, нахально взирали мартышки.
— У нас тут проблемы с ними, — сказал садовник, открывая банку для варенья; внутри сидела большая белая сороконожка, дюймов пяти в длину и толще человеческого пальца, — а мы понятия не имеем, кто это такие.
Я нашел таксономический штрихкод на спине многоножки.
— Тип членистоногие. Класс губоногие, — сказал я. Префект с садовником уставились на меня. — Я умею читать штрихкоды. Это многоножка, самка, и этот штрихкод был присвоен примерно шесть тысяч поколений назад. Больше сказать ничего не могу.
— Полезное умение, — одобрил Лайм, весьма впечатленный. — Так вы утверждаете, что вид неизвестен?
— Да.
Садовник вытер лоб грязным платком.
— Смородини говорит то же самое. Но если ее нет в «Бестиарии» Манселла, тогда это апокрифическое животное. Однако мы не можем игнорировать его, потому что оно пожирает все вокруг. Есть предложения, господин Циан?
Синий префект внимательно оглядел «напасть». Извиваясь на ладони Лайма, та несколько раз издала высокий писк на ноте «фа».
— А вы можете их есть?
— Мы не пробовали.
— Найдите серого-добровольца. Если они окажутся несъедобными, мы классифицируем их как «специально обработанную пищу», согласно правилу 2.3.23.12.220. Можно будет их наловить, изжарить и выбросить. Если же съедобными, скармливайте их серым — нам достанется больше бекона.
Лайм, услышав столь мудрое решение, довольно кивнул. Мы распрощались с ним и двинулись в южную часть теплицы, откуда тропа шла к фабрике по переработке отходов.
— А теперь, — сказал Циан, вытирая лоб платком, — досуг. Спорт и танцы, само собой, обязательны. Что ты предпочитаешь — крикет или футбол?
Я выбрал крикет, но предупредил, что играю плохо. Способность видеть мяч натурального красного цвета сильно возбуждала альфа-красных. Если вы хотели ее скрыть, было разумно пропускать мячи время от времени.
— А что с танцами?
— В Нефрите мы часто танцевали ламбаду.
Префект, видимо, был шокирован. Правда, я соврал ему, так как никогда не танцевал ламбаду, даже в одиночестве.
— Это неподходящий танец, мастер Бурый. У нас тут популярны фокстрот и румба. Иногда разрешается танго, но только для зарегистрированных пар и не на глазах подростков. Как насчет хобби? Пчеловодство, фотографирование, реконструкция? Слизневые бега?
— У вас есть подготовленные слизни?
— Да, у нас в Красных краях это распространенное развлечение. Существуют жесткие территориальные ограничения — слизни опасны для садов. Поэтому все, что надо сделать, — это поместить штрихкод на слизня и выпустить его за пределами Граната. Чей слизень придет первым, тот и победил.
— Это может занять немало времени.
— Порой приходится ждать десятилетиями. Слизень-победитель, которого выпустил мой отец восемнадцать лет назад, выйдет на финишную прямую в течение примерно двух лет.
— Не думал, что слизни живут так долго.
— Ну, это не тот, первоначальный, экземпляр. Это командные состязания, эстафета переходит к потомству. Поэтому нам надо лишь узнать таксономические номера прибывающих в город слизней — выяснить, от кого они происходят, очень легко. За одну милю сменяются примерно четыре поколения — я узнал это от госпожи Ляпис-Лазурь. В принципе, дистанцию можно пройти и быстрее, но слизни зачастую сбиваются с пути. Так куда же мне тебя записать?
— Меня как-то ничто особенно не привлекает.
— Послушай, Бурый, я должен записать тебя куда-нибудь.
— Тогда в Фотографическое общество. Но в соответствии с правилом 1.1.01.23.555 я предпочел бы создать собственную ассоциацию ради социального прогресса внутри Коллектива.
— Понимаю, — подозрительно сказал Циан. Он хорошо знал правило 1.1.01.23.555. Его использование было одной из уловок, к которой массово прибегали в течение многих лет. — И чем же займется эта ассоциация?
Я вспомнил, что должен проявлять любопытство, чтобы Джейн могла свободно действовать под этим прикрытием.
— Это будет… Клуб вопрошающих.
— Как? Клуб бодро шагающих? Отлично. Ходьба — это очень полезно. Для всех полезно. Ходьба, ходьба и еще раз ходьба.
— Нет-нет. Клуб вопрошающих. 
— У нас уже есть Клуб вопрошающих. Он называется Дискуссионный клуб. Сегодня вечером заседание?
— Да, господин префект.
— Пустая трата времени. Лучше уж употребить его на складывание пазла. Если не заниматься этим регулярно, мы не успеем сложить его до конца жизни. А я хочу посмотреть, что там за картинка, прежде чем меня отвезут в Зеленую комнату.

Мы добрались до фабрики по переработке отходов: для отвода стоков она, как и все такие сооружения, располагалась ниже города. Руководитель работ стоял возле отстойного бака, который рабочие выскребали дочиста. То был приземистый человек средних лет с обветренным лицом; во время разговора он присвистывал — у него выпал один зуб, а новый почему-то не вырос. Как и все, посвященные в тайны переработки отходов, он выглядел чудаковато: котелок и костюм-тройка с гарденией в петлице. Я не заметил на нем ни кружка, ни другого признака принадлежности к хроматической иерархии, а потому не знал, как говорить с ним — свысока или почтительно.
— Привет! Я Найджел. — Больше ничего о себе он не сообщил. — Слышал, у вас были проблемы с деревом сегодня утром.
— Можно сказать и так.
— Не расстраивайтесь из-за того, что вас провело растение. Вот вы идете по лесу, насвистывая веселую песенку, и вдруг вас хватают за ногу и кидают в какое-то месиво — девяносто галлонов полупереваренной антилопы. Такое надо пережить — без этого человек ничего не стоит. Со мной один раз было.
Я посмотрел вокруг.
— Здесь пахнет не так ужасно, как я думал.
— Как можно! — воскликнул Найджел. — Все ямы плотно закрыты. Если вы чувствуете запах, значит, мы плохо работаем. Но если хотите понять, как ужасно оно  может пахнуть, суньте нос в цех переработки.
Циан остался в офисе — следить за тем, чтобы процент переработки не спускался ниже установленных 87,2 %, а мы с Найджелом пошли мимо установок для сжижения метана в кирпичное здание. Тут было жарко и резко пахло нагретыми отбросами. Несмотря на невзрачный внешний вид, внутри цех оказался очень чистым, прямо вылизанным, а стальное оборудование — начищенным до блеска. Бетонный пол, видимо, часто поливали из шланга. Двое рабочих закидывали останки животных в дезинтегратор, который питался от электромотора. С одной стороны располагались котел и пресс. Вязкая субстанция — вероятно, желтого цвета — медленно капала в бадью, по мере того как машина нагревала и мяла отбросы, извлекая жир. Я прикрыл рот и нос платком.
— На самом деле это требует большего умения, чем кажется, — смеясь, заметил Найджел. — Переработчики получают дополнительную оплату за человеческие останки — что, в сущности, глупо, ведь это всего лишь наша телесная оболочка. Между прочим, я не такой уж бесчувственный: я не даю им друзей или родственников.
Меня чуть не стошнило от мерзкого запаха, и я поспешил наружу.
— Не для слабонервных работка, — сказал Найджел, выходя из цеха следом за мной. — У нас сегодня выгодное дельце: перерабатываем слона, который, к счастью, пал по эту сторону Внешних пределов.
— Слона? Я слышал, из них получают только низкокачественный жир и прочую чепуху.
Найджел наклонился поближе.
— Все дело в количественных показателях, — ухмыльнулся он. — Слон повышает их до невероятных размеров.
Циан подписал документы на переработку слона и подсчитал размер месячной премии. Мы вышли в открытое поле, где под ветерком слегка колыхалась пшеница. Она занимала большую площадь.
— Так о чем мы говорили? — спросил префект.
— Я предложил создать Клуб вопрошающих.
— Ах да. Я же говорю, у нас уже есть Дискуссионный клуб.
— Да, но он только для хромогенции. А я хочу создать клуб, в котором вопросы сможет задавать каждый.
Циан подозрительно посмотрел на меня.
— Что за вопросы?
— Те, на которые пока нет ответа.
— Эдвард, Эдвард, — покровительственно улыбнулся он, — это нестоящие вопросы. Там, где нужно, давно получены исчерпывающие ответы. А если ты не можешь найти нужный ответ, значит, ты задал неверный вопрос.
Интересный ход мысли! Поначалу мне нечего было возразить. Дорога шла под уклон, и вскоре все городские здания, кроме зенитной башни с молниеотводом, скрылись из виду. Я подумал, что это повод для неплохого вопроса.
— Для чего строились зенитные башни?
— Абсурдный вопрос. Непостижимые пути Прежних давно преданы забвению. Это не наши пути. То были времена материального дисбаланса и разрушительного эгоизма. А теперь у нас — лишь простая чистота хроматической иерархии.
— А почему запрещено изготавливать новые ложки?
Циан изменился в лице. Этот каверзный вопрос обсуждался уже не первый год. Ложки, по всей видимости, не вошли в перечень разрешенных к выпуску товаров, помещенный в Приложении VI к правилам. Самые смелые утверждали, что в Слове Манселла могла содержаться неточность, а значит, Манселл не был непогрешим.
— Вы, псевдорационалисты, все время поднимаете вопрос о ложках. Слово Манселла действует таинственным, непостижимым образом. Ведущие хроматикологи долго и упорно размышляли на эту тему и пришли к выводу, что, поскольку Манселл непогрешим, мы пока просто не можем постичь всей глубины его замысла.
— Какому же замыслу может служить нехватка ложек?
— Вот поэтому Дискуссионный клуб открыт только для хромогенции. — Префект начал закипать. — Свободная дискуссия ведет к ошибочному мнению, будто любопытство — это нечто желательное. Манселл же повторяет много раз, что пытливость — лишь первый шаг на тернистом пути, который ведет к дисгармонии и гибели. Кроме того, задать плохо продуманный вопрос — значит придать ему незаслуженную важность, а пытаться отвечать на него — значит впустую тратить умственные усилия. Лучше задай себе вопрос: как я могу наилучшим образом выполнить свой гражданский долг, чтобы способствовать беспроблемному существованию Коллектива? И вот тебе ответ: не тратить драгоценное время префекта, предлагая создавать бесполезные ассоциации.
Он посмотрел на меня, но не злобно — думаю, в душе ему нравился наш спор. Меж тем мы дошли до кирпичного зданьица в три фута высотой, выстроенного над ямой, откуда извлекали цветной мусор. Деревянная крыша была снята. Внутри копошились двое серых: один стоял у стационарного бронзового зеркала, посылавшего свет добытчикам внизу, другой держал канат — вероятно, он вытаскивал на поверхность бадьи с грязью и цветным хламом. Позади них стояла тележка, наполовину заполненная черноземом. Рядом стояли столы на деревянных козлах, чтобы складывать малоценные предметы.
— Добрый день, Терри, — поздоровался Циан.
— Да, господин префект?
— Есть что-нибудь интересное?
— Сегодня — немного, господин префект. Джимми нашел что-то в направлении 65–32–420, думал, это машина. Но оказалось, только переднее крыло.
— Печально. — Циан скосил глаза на находки. Я заметил, что красных вещей немного, а судя по выражению лица префекта, синего тоже было мало. — Отнесите их в павильон как можно быстрее — цветчик завтра придет с осмотром.
Серый кивнул, и мы пошли дальше.
— На прошлой неделе было обрушение выработки. Это чуть не стоило нам первоклассного добытчика, — сказал Циан. — Мы все едва не лишились цвета. Вот еще одна причина, по которой стоит отправиться в Верхний Шафран. Как насчет двухсот пятидесяти баллов?
— Я подумаю. — На самом деле я, конечно, не собирался в этом участвовать. — А как насчет моего Клуба вопрошающих?
— Хорошо, — ответил он сквозь зубы, так как, согласно правилам, не мог мне отказать. — Считай, что он создан. Мы сделаем для него окно в твоем расписании. — Префект поглядел на меня. — Ты умеешь втирать очки, Бурый, но именно поэтому не должен этого делать. Руководство ассоциацией влечет за собой ответственность. Надеюсь, ты не злоупотребишь ею.
Я заверил его, что нет, не злоупотреблю, и попросил разрешения откланяться, если мы все обсудили. Циан разрешил. Где-то в полях виднелась фигура человека с камерой на треноге. Это явно был Северус, который хотел взять у меня интервью для «Меркурия».

Северус и Имогена

1.1.6.23.102: Повышать голос разрешается только на спортивных соревнованиях и только зрителям. В остальное время следует удерживать его громкость в рамках приличия.

Северус снимал урожай парящих предметов. Я зашагал по полю. Рядом несколько лошадей подбирали то, что оставалось на уже убранном участке. Небольшие предметы вырывались из земли и планировали в низину, где их улавливали длинные куски кисеи, натянутые в ярде над землей.
— Привет! — сказал Северус, наводя свой аппарат на кисейные волны с деревом на заднем плане. — Посмотри сюда.
Он указал на крайне занятную штуку величиной с куриное яйцо — у нее на боку все еще был номер компонента какого-то устройства и несколько проводов. Она оказалась уловлена вместе с другими частями помельче — некоторые чуть ли не с пылинку. Я постучал пальцем по ее вершине. Обычной ценой были десять баллов за минус-унцию. Все эти части тянули на двадцать — тридцать баллов.
— Мы пришли слишком поздно, кое-чего уже не хватает, — сказал Северус, показывая вниз по склону. — В Красном Устье сеть натянута поперек реки, но всего лишь десять лет и улавливает далеко не все.
Я задумчиво поглядел на странные штуковины. Несомненно, они были делом рук человеческих и составляли устройства куда большего размера. Чего именно — никто не знал: парящие предметы имели свойство планировать к морю в поисках наинизшей точки, и потому их всегда не хватало для изучения. В наше время находили только предметы, либо застрявшие в естественных полостях, либо оказавшиеся в земле — случайно или по чьей-то воле.
— И куда же все они попадают?
— Говорят, в море есть плавучий остров и кто-то на нем живет. Но для поселения нужно несколько тысяч кубических метров парящих предметов. Скорее всего, это пристанище для морских птиц, пока под весом гуано он не канет в пучину.
Я перевел взгляд на его камеру — полноценный «Линхоф». Как и в большинстве фотоаппаратов, затвор заклинило много лет назад, но в наши дни эмульсии были медленнее, чем раньше, и выдержка обычно регулировалась снятием крышки объектива на нужное количество секунд. Я не раз просил разрешения сняться вместе с Констанс, но ее мать неизменно отказывала мне — «пока мы не привыкнем к этой мысли». Северус позволил мне посмотреть на изображение, появляющееся вверх ногами на экране видоискателя; кадрирование было в самом деле удачным.
— Чтобы все получилось идеально, мне нужно два-три хороших облака, — сказал Северус, задирая голову. — Вы слышали, что темно-красный увеличивает контраст в области неба?
Я слышал, но не знал, как это работает.
— Насколько я знаю, ваша поездка увенчалась полным успехом, — добавил он, шагая к тачке, где лежали фотографические принадлежности и то, что требовалось для приготовления чая. — Как вам кекс из костяной муки?
— Несъедобный.
— Я так и думал. Посмотрите на это.
Он показал мне снимок, сделанный перед нашим отъездом, — вполне эпический, вот только Фанданго испортил его, мотнув головой. Я сказал об этом.
— Он это нарочно. Мы с господином Фанданго не сходимся по некоторым фундаментальным вопросам. Ну что же, расскажите о своей поездке — для «Меркурия», само собой.
Мы уселись на траву, и я поведал ему обо всех своих деяниях, умолчав лишь о Джейн, о доме Зейна С-47 с его сокровищами и о призраке.
— Скажите, — поинтересовался я, когда Северус стал записывать мой рассказ о встрече с цветчиком, — как серый может быть редактором городской новостной газеты?
— До прохождения теста Исихары я был сиреневым, — объяснил он с наигранной веселостью. — Родители были страшно разочарованы, но не слишком удивлены: семья катилась под уклон уже давно. Моя прапрабабушка была главным префектом в Глицинии, а отец — смотрителем здесь, в Кармине, до самой смерти.
— Мне очень жаль.
— Это было неизбежно. Так или иначе, я начал работать в газете еще до теста. Де Мальва сжалился над экс-пурпурным и позволил мне продолжать. Пришлось пойти на уловки, и теперь я числюсь помощником наборщика. Это высшая доступная для меня должность.
— Как все это грустно.
— Наоборот. — Северус улыбнулся. — Это избавляет меня от двенадцатичасовых смен на фабрике под бдительным оком очаровательной госпожи Гуммигут.
— Вам бы надо поместить заметку о положении серых на фабрике.
— Да, это был бы сильный ход. Но по здравом размышлении лучше приберечь свой гнев для более приемлемых случаев — таких, как немыслимо развратные вставные номера на ярмарках увеселений.
Я не мог согласиться с ним, но ничего не сказал. Никем не регулируемые «дополнительные развлечения» были лучшей частью ярмарки.
— Хм. — Северус посмотрел на свою скоропись. — Думаю, я пропущу горы костей и засушенного префекта, а вместо этого сосредоточусь на Караваджо. Надо было дать вам камеру, чтобы вы сделали снимки.
Для Северуса фотография была больше чем работой — он серьезно интересовался этим делом. Оказалось, за прошедшие сутки он снял восточнокарминскую команду по скрэблу, гигантский люпин господина Желтка, нашу экспедицию в Ржавый Холм, несколько портретов и тело серого, попавшего под гильотинные ножницы, — для нужд расследования.
— Хотите посмотреть? — спросил он.
— Давайте.
Он открыл одну из объемистых папок, лежавших в тачке: сценки из городской жизни, урожай, поля, купающиеся в реке горожане и тому подобное.
— Смотрите: это господин и госпожа Бурак как раз перед тем, как они сгорели заживо в своем доме, а это они же сразу после происшествия. Правила гласят, что система пожаротушения должна быть установлена, — но не говорят, что она должна работать. — Он достал другой снимок. — Это наша труппа ставит «Гамлета, принца Тирианского» в прошлом году. Виолетта де Мальва играет Офелию, как вы видите.
— И как у нее вышло?
— Ужасно. Все ликовали, когда она утонула.
— А что она?
— Восстала из мертвых, пожелала всем пойти на беж и снова умерла. А вот это снято через несколько минут после того, как кричащего Джерри затянуло в молотилку. Самая большая часть, которая от него осталась, — это нога.
И Северус показал мне ногу, лежащую на земле в окружении толпы зевак.
— Кажется, я видел этот снимок в «Спектре», в разделе «Будьте осторожны!».
— Спасибо, — скромно сказал он. — Они платят десять баллов и дают положительный отзыв за каждое фото, которое публикуют. А как вам это?
Северус продемонстрировал еще одну фотографию. Я нахмурился. Она была сделана из чердачного окна — я различил крыши домов и ратушу. Ничего особенного… кроме того что в небе виднелись очень тонкие концентрические круги правильной формы и белого цвета.
— Где это снято?
— Это вид из окна, ночью. Я поставил аппарат, чтобы снять молнию, но заснул и оставил затвор открытым. То, что вы видите, сделано с семичасовой экспозицией.
— А эти круги в ночном небе?
— Не знаю. Видимо… ну, не знаю… необъяснимое явление. Но вот что странно: луны той ночью не было.
Почти все разделяли мнение, что луна немного отражает свет. И хотя для нас он был слишком слабым, другим живым существам его хватало. Утром часто находили следы ночных кусающих животных — там, где ночью не было никого из людей. Я сам однажды во вспышке молнии видел пару капибар, пасущихся на траве, и гиппопотама. Но снимок Северуса свидетельствовал о чем-то совершенно другом — о том, что свет исходил из другого источника, а не от ущербной луны, и о том, что этого света хватало для освещения зданий и холмов в течение семи часов. Вероятно, загадочные круги на небе и были этим источником.
— Можно мне взять эту? — спросил я.
— Конечно. Вот это я снимал вчера. — Он протянул мне еще одно фото. — Смотрите.
Снимок получился очень острым: из фабричного окна как раз в нужный момент показался столб света, удачно осветив размозженную голову жертвы.
— Мне нравится этот кадр, — сказал я, — особенно отражение окон в луже крови.
— Спасибо.
В этот момент к нам подошла хорошенькая девушка. Меня, частично скрытого тележкой, она не заметила.
— Привет, плохой мальчик, — обратилась она к Северусу.
Сердце мое упало. То была Имогена Фанданго. Так вот на какую «недолжную привязанность» намекал смотритель!
Тут она обратила внимание, что Северус не один.
— Мастер Бурый! Я… э-э… не увидела вас. Я как раз имела в виду, что Северус плохой мальчик. Мы с ним терпеть друг друга не можем, правда, дорогой?
Но кого она могла обмануть?
— Я никому не скажу, — заверил я ее.
Северус, до крайности смущенный, потер лоб. Имогена робко взяла его за руку, сначала убедившись, что вокруг никого больше нет.
— Мы не знаем, что делать, — призналась она, видимо радуясь, что есть с кем поделиться. — Папа поместил объявление в «Спектре». Он хочет за меня шесть тысяч. Кто этот пурпурный, с которым он просил вас связаться?
— Так, один парень там у нас, — неуклюже ответил я. — Но он, может, и не заинтересуется.
— Хорошо бы! — Ее большие глаза моргнули. — Еще есть надежда. Может, папе все это надоест и он разрешит нам пожениться. Он ведь говорит, что любит меня.
— Он любит в тебе только способность народить пурпурных детей, — проворчал Северус. — Как будто ты и не дочь ему вовсе.
Они заспорили прямо на моих глазах. Я почувствовал себя неловко. Имогена заявила, что ее отец — хороший человек, но «обстоятельства вынуждают его» отдать дочь тому, кто предложит больше. Северус же стоял за решительные действия и туманно намекнул на «крайние меры» — наверное, имея в виду побег.
— Только без глупостей, — предостерег я. — Бегство всегда заканчивается неудачей, и однажды вас посадят на ночной поезд.
— Разве Манселл не утверждал, что надо всегда выбирать меньшее из двух зол? — возразила Имогена. — Потом, говорят, Смарагд — такой большой город, что пара может найти работу и никто не станет задавать вопросов.
— И правда, — согласился Северус. — Можно скрыться в большом городе.
Это не убедило меня.
— Вы не уедете дальше Кобальта.
— Мы подделаем свои цвета. Даже желтые не станут задавать вопросов фиолетовым.
План был безумен — и оба они знали это. Сбежавших влюбленных просто находили и возвращали назад, но подделка цвета каралась десятитысячным штрафом. Дальше — перезагрузка. А при перезагрузке пары всегда разбивали. Значит, Северус с Имогеной впали в крайнее отчаяние. Вот почему он хотел купить мой билет на предъявителя.
— Вам никуда не попасть без билетов.
— У нас есть один, — сказал Северус. — Второй… в стадии переговоров.
— Кортленд предлагает прийти к нему на склад шерсти, и тогда он отдаст мне билет, — объяснила Имогена. — Все здорово, но вот только я получу билет, когда заплачу все сполна.
— Он совсем не собирается отдавать билет.
— Мы знаем.
— Ах чтоб вас!..
— Что?
Я сказал, что ничего такого. На самом же деле все было серьезно. Теперь, увидев эту парочку, я уже не мог свести Берти Мадженту с Фанданго — и, следовательно, получить комиссию в сто пятьдесят баллов. Годовое жалованье рабочего — за какую-то жалкую телеграмму! Такого легкого заработка у меня никогда еще не было.
— Вот что, — сказал я, — цветчик, мой родственник, постоянно ездит в Смарагд. Давайте я кое-что разузнаю и потом расскажу вам. Только без глупостей. И не соглашайтесь на предложение Кортленда.
Оба уставились на меня.
— Почему ты делаешь это?
— Наверное, я хочу для вас того, чего не получу сам. А сейчас извините — я должен заняться полезной работой.

Школа, поэзия, лавка

2.1.01.05.002: Все дети обязаны посещать школу до шестнадцати лет или до того момента, когда пройдут школьную программу, что может произойти раньше.

Школа располагалась в самом конце города — двумя кварталами дальше ратуши, напротив пожарной части. В отношении школьной архитектуры правила были неумолимы, и нельзя было построить, ни даже помыслить ничего более совершенного — все школы в Коллективе выглядели одинаково. Поэтому я отлично знал, куда идти; все было до жути знакомо.
Я прошел через холл, мимо бронзового бюста Мэнселла и часто цитируемого заявления о задачах школы: «Каждый ученик в Коллективе должен окончить школу со способностями выше среднего». Лишь начав изучать продвинутую арифметику, я понял, что это невозможно, ведь все по определению не могут иметь способности выше среднего.
— Это историческое понятие, уровень, зафиксированный после Того, Что Случилось, — объяснял мой учитель Грег Пунцетти, когда я осмелился затронуть эту тему. — Как еще сравнивать один класс с другим? К тому же этот уровень установлен для того периода, когда образование было куда хуже нынешнего. Это означает, что сейчас ни один ученик не провалится.
Это было правдой — да и в любом случае карьера человека не определялась его способностями или интеллектом. Обычно проходили только следующие предметы: чтение, письмо, французский, музыку географию, арифметику, кулинарию и следование правилам, когда все садились в кружок и в конце концов соглашались с тем, что правила очень важны. Между собой ученики называли это «киванием».
Я подошел к кабинету главного учителя и нервно постучал в дверь.
— Рада, что вы сможете поработать, — сказала дама, узнав, кто я и что делаю здесь.
Звали ее Энид Синешейка: худощавая, в потрепанном твидовом костюме, с кротким видом, словно ее снедало внутреннее беспокойство. Неудивительно: на полу громоздились, доходя до коленей, пыльные стопки выцветших экзаменационных работ.
— Пока что я покончила с работами, представленными шестьдесят восемь лет назад, — сообщила она с некоторой гордостью за свои достижения, — и надеюсь разобраться с сочинениями тех, кто еще жив, до конца десятилетия.
— Достойная цель, — заметил я, размышляя над тем, как можно тут применить свою теорию очередей. — Извините за вмешательство в ваши дела, но не лучше ли изменить порядок и обработать самые старые бумаги в последнюю очередь? Ученики узнают о своих результатах быстрее. И это, насколько я понимаю, не против правил: они не предписывают установленного порядка.
Учительница изумленно поглядела на меня, потом мягко улыбнулась, явно не придав этому значения.
— Отличная идея. Но поскольку все результаты выше среднего, вносить улучшения не столь обязательно.
— Зачем тогда ставить оценки? — спросил я, осмелев после ее отказа.
— Так мы будем уверены, что образовательная система работает, вот для чего, — пояснила она так, словно я был дурачком. — При напряженной работе я смогу к выходу на пенсию проверить работы пятидесятилетней давности. И мы выясним, насколько хорошо мы трудились полвека назад. Если все отдадут себя этой задаче, через двадцать лет мы будем знать, насколько хорошо мы трудимся сейчас.
— У вас, должно быть, остается мало времени на учеников.
— Совсем не остается, — беззаботно сказала она, — и вот почему те, кто выполняет полезную работу, как, например, вы, необходимы для нормального функционирования школы. Тут уже триста лет не было учителя, который учил бы чему-нибудь.
Она повела меня в класс, где я дал послеполуденный урок. Манселл постарался сделать мир познаваемым для каждого, просто сократив количество фактов, а потому учить было особенно нечему. Но я старался изо всех сил: мы попрактиковались в делении столбиком, затем поговорили о моем родном городе, после чего я задал загадку: сколько Прежних существовало в былые времена, если отталкиваться от цифры продаж овалтина в 2083 году? Затем мы поговорили о том, почему Прежние были такими высокими, благодаря каким продуктам они пережили Явление и по каким причинам отрицали (вероятно) будущее — ведь они обозначали годы без четырех нулей в начале. После этого начались ответы на вопросы: меня спрашивали, едят ли бандиты детей и почему Прежние делали столы на четырех ножках — ведь с тремя, как у нас, они гораздо устойчивей? Я отвечал как мог, потом научил их основам чтения штрихкодов, а закончилось все болтовней о кролике. Как хорошо, что мне когда-то попалась статья очевидца в «Спектре» шестилетней давности! Я выглядел почти экспертом. Время близилось к четырем. Мы пропели хвалебную песнь Манселлу. Как только я попрощался, разом загрохотали крышки парт, и класс мгновенно опустел.
Я был весьма доволен собой. Задвинув на место стулья и выкинув домашние задания в мусорную корзину, я отправился к госпоже Синешейке. Она спросила, как все прошло, — без особого интереса, выписала мне положительный отзыв и дала десять баллов.
— Ну что, научил их чему-нибудь полезному?
Джейн ждала меня у школы и, казалось, почти обрадовалась встрече. Меня тут же охватила подозрительность.
— Мне… хотелось бы так думать, — осторожно ответил я, ища глазами каких-нибудь свидетелей — вдруг она что-то задумала?
Она поняла, что я нервничаю, и подняла брови.
— Ты чем-то обеспокоен?
— Последний раз, когда ты мне улыбалась, я оказался под ятевео.
Джейн рассмеялась приятным смехом, что было совсем не в ее духе. Это было так же необычно, как услышать чиханье рыбы.
— И что, ты теперь будешь вспоминать об этом каждый раз, когда видишь меня? Да, я угрожала тебя убить. Это же фигня!
— Ничего себе «фигня»!
— Я покажу тебе. Скажи, что убьешь меня.
— Я не собираюсь.
— Смелей, красный, не будь ребенком.
— Хорошо. Я убью тебя.
— Надо, чтоб было убедительно.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ!
Она дала мне в глаз.
— Больно! И это тоже не фигня, по-твоему?
— Да, у тебя там что-то болит, — задумчиво сказала она. — Да, я поступила несколько грубо. Но если посмотреть, ты, в общем-то, бесполезен, мир обойдется без тебя.
Я потер глаз.
— Ты и правда очень обаятельна.
— Полегче, — сказала она с легкой улыбкой. — Скорее, я склонна к издевке.
— Что, ради Манселла, тут происходит? Из дверей школы с большой кипой бумаг вышла госпожа Синешейка. Похоже, она не могла поверить своим глазам. — Что я слышала? Угроза убийством? Оскорбление более высокоцветного?
Надо было срочно выдумать что-то убедительное. Но оказалось, что в этом Джейн превосходит даже Томмо.
— Совсем не так, — с невинным видом ответила она. — Мы с мастером Эдвардом говорили о том, как лучше всего играть драку в «Редсайдской истории».
— Мы оба ожидаем прослушивания, — добавил я, — так, Джейн?
Она скорчила на мгновение гримасу, но кивнула.
— Это было в высшей степени правдоподобно, — восхищенно отозвалась госпожа Синешейка. — Я как раз сегодня заседаю в жюри. Может быть, вы продемонстрируете нам всем свое искусство?
— Сколько угодно, — весело ответила Джейн.
— Чудесно! — воскликнула Синешейка. — Тогда увидимся.
Как только она удалилась на почтенное расстояние, Джейн обернулась ко мне и тихо прорычала:
— Мы не идем на прослушивание.
Пришлось согласиться — мне совсем не хотелось все время получать в глаз. Лучше всего было бы лишиться одной брови — и покончить со всем этим.
— Мы будем идти, — продолжала Джейн, — пока это не станет вызывать подозрения. Если кто-то подойдет достаточно близко, чтобы слышать нас, говори о том, что приготовить на обед и как ты недоволен плохо накрахмаленным воротником.
Мы зашагали дальше молча. Через некоторое время я спросил.
— Ты ждала меня. Тебе что-то нужно?
— Нет, а вот тебе кое-чего нужно. По Серой зоне пошел слух, что одному красному, унылому тугодуму без воображения и с зудом между ног, нужна помощь, чтобы покрыть одну альфа-пышечку у себя дома.
— Ничего не могу понять, кроме хорошо замаскированного «терпеть тебя не могу».
— Говорят, тебе нужно написать стих.
— Ты — лучший поэт в городе?
— Лучший из лучших.
Передо мной забрезжила слабая возможность — я попытался ею воспользоваться и предложил обсудить все это в «Упавшем человеке» за вазочкой печенья.
— Скорее я проткну себе язык шилом.
— Ты меня и вправду терпеть не можешь?
— Не тебя конкретно. Я, можно сказать, беспристрастна в том, что касается политики Цветократии. И ненавижу всех хроматиков одинаково.
— Есть ли смысл спрашивать тебя, что происходит в Ржавом Холме? И какое вы с Зейном имеете отношение к Охристому и продаже городских карточек?
— Нет никакого смысла.
— Я думал, ты скажешь… а в среду пусть будет баранина, — сказал я, завидев Смородини, глубоко погруженного в беседу с цветчиком насчет цветопровода, — и салат, а не овощи.
Смородини, заметив меня, просто кивнул, а что касается цветчика, он учтиво поприветствовал меня: «Эдвард».
— Мэтью, — ответил я, чем, очевидно, впечатлил префекта.
— Да, так вот, — сказала Джейн, когда они удалились, — о поэзии. Что там у тебя за киска?
Я глубоко вздохнул.
— Киску, как ты невежливо ее называешь, зовут Марена, Констанс Марена. Ее отец владеет веревочными фабриками в Нефрите. Мы встречаемся уже несколько лет, и более того…
— Думаешь, мне интересно?
— Не думаю.
— Правильно. Выслушивать в подробностях о твоих отчаянных попытках принести свою личность в жертву хроматическому улучшению для меня так же занимательно, как снимать слизняков с одежды детей. Вы любите друг друга?
— Уверен, что со временем мы станем относиться друг к другу с…
— То есть не любите.
— Верно, — вздохнул я. — Ей нужен красный, а моей семье — социальное положение.
— Чудовищно романтично! Ты ей говорил обо всем этом? Тогда между вами все пойдет на деловой лад. Можно сэкономить на цветах, шоколадках и стихах.
— Она все знает. Это лишь игра. Кроме того, у Роджера Каштана больше шансов, хотя ему не хватает красного цвета, ума, обаяния и внешней привлекательности. Вот это, — я протянул ей письмо, которое набросал, — можно использовать как черновик.
— Какой бред, — сказала Джейн, быстро просматривая мое послание. — И ты действительно собирался это отправить?
— Кусок про Караваджо вышел неплохо, — глупо ответил я, — и, пожалуй, важно упомянуть про систему очередей. Может, вычеркнуть абзац про кролика?
— Тут вообще нет никакого смысла, — отрезала она и начала писать на обороте листка бумаги, прямо на ходу, зачеркивая и начиная снова, точно художник, стремящийся поймать сходство.
Она выглядела просто прелестно, и не только из-за носа. Волосы, не завязанные в хвостик, время от времени падали ей на глаза, и она откидывала их за ухо, секунд на двадцать, — затем все повторялось. Я смотрел на Джейн, горячо надеясь, что она сочиняет медленно и мы обойдем город несколько раз. Увы, это оказалось не так.
— Вот, — сказала она через минуту, вручая мне готовый продукт.

Любимая, ты всех румянее и краше,
Алее, чем любой закат.
Да не порвется нить судьбы взаимной нашей,
Да будет прочной, как канат.

— Это… прекрасно, — пробормотал я.
Вероятно, не каждый мог оценить этот стих с первого раза, но, казалось, все слова подобраны правильно. К тому же они звучали умно, и метафоры имели отношение к веревкам, что не могло не понравиться матери Констанс. Еще важнее было то, что я так написать не мог.
— А где это поместить — в начале или в конце письма?
— Это и есть письмо, дубина. Поставь в конце «Тим», «Питер», или как тебя там, — и все. Никаких «целую», никаких «Мое сердце истосковалось по тебе, пупсик».
— Медвежонок.
— Не поняла.
— Неважно. Сколько я тебе должен?
— Можешь натравить на меня Констанс. Мне нужна от тебя услуга.
Я искоса поглядел на нее.
— Чувствую, речь не о том, чтобы почесать тебе спину или повесить пару полок.
— Нет. Что ты знаешь о Мэтью Глянце?
— О его цветейшестве? Немного.
— Но он твой родственник, живет в вашем доме, ты называешь его Мэтью при всех. Значит, он тебе это позволяет.
— Мы неплохо ладим, — согласился я.
— Мне надо знать, зачем он здесь.
— Ликвидирует утечку мадженты из трубы, он сам мне говорил.
— Я это слышала. Но мы не подключены к сети. Его пригласили, чтобы провести тест Исихары, но это не занимает три дня. Я хочу знать, зачем он здесь на самом деле.
— Ты хочешь, чтобы я шпионил за сотрудником НСЦ? За цветейшим?
— Надо же, сразу дошло. Я-то думала, придется объяснять куда дольше.
— Я не могу шпионить за своим родственником в четвертом колене!
— Нет, ты можешь. И будешь.
— Как-то ты слишком уверена.
Она склонилась ко мне.
— Ты сделаешь это для меня, красный. Несмотря на Констанс, ты влюблен в меня.
Так и было. Она произнесла это. Если я хотел опровергнуть сказанное, у меня было полсекунды. Но я сделал слишком длинную паузу, и вся надежда на то, что мои слова прозвучат правдоподобно, исчезла.
— Ну конечно, — начал я неубедительным тоном, — я полуобручен с девушкой из семейства Марена — и вдруг влюбляюсь в серую, которая меня презирает и к тому же через несколько дней отправится на перезагрузку. Как по-твоему, это хоть сколько-то разумно?
— А любовь неразумна, красный. Вот в чем, по-моему, дело.
Я запустил пятерню в волосы и крепко задумался.
— Ты хочешь знать, зачем здесь цветчик?
Джейн кивнула.
— Ладно, посмотрим, что удастся сделать. Но только перестань угрожать мне убийством, давать мне в глаз и все такое.
— Я буду совсем другой, — сказала она и вновь улыбнулась мне.
Меня использовали, но какая разница? К тому же я мог и не выполнять ее просьбу — все равно в течение недели ее ждет перезагрузка.
Мы завернули за угол и оказались на главной площади. Перед ратушей собралась небольшая толпа. Похоже, здесь проходила церемония присуждения кода, и мы подошли ближе, чтобы должным образом выразить свои наилучшие пожелания.
Мне присудили код в девять лет, а до того я носил другой, ни о чем не говорящий, БСЗ — из набора временных кодов, имевшихся у префектов. Поскольку значение семьи и наследства возрастало, придумали уловку, чтобы обеспечить передачу кода от какого-нибудь родственника младшему из членов семейства. Код РГ6 7ГД, который красовался на моей груди, принадлежал моему деду. Я бы хотел передать кому-либо из своих детей код моей матери, но его отдали некоему Холланду Кларету, за что я его не любил. У Марена было множество старших родственников, так что каждый ребенок Констанс почти гарантированно получал СВЗ — код передавался из поколения в поколение.
Перед нами стояло с полсотни человек. Церемонию проводил де Мальва. Видимо, юная Пенелопа Гуммигут получала код в последний разрешенный для этого день — ей исполнялось двенадцать. Итак, праздник был двойным. Старик Маджента считал присуждение кода пустой формальностью, каковой оно и было, но де Мальва изображал торжественность. Все Гуммигуты — восемь человек, насколько я мог видеть, — лучились от счастья и порой даже пускали слезу: никогда не замечал такого за желтыми.
— Замечательно, — прошептала Джейн. — Новая жизнь старого почтового кода. Связь с прошлым и будущим.
— Иногда твой голос звучит исключительно издевательски.
— Не «иногда», а намного чаще.
— Как ты добралась до Ржавого Холма сегодня утром?
Вопрос был дерзкий, но ведь Джейн обещала не наносить мне увечий. Ответ ее звучал прозаично и загадочно в то же время:
— Шоссе повинуется моим желаниям.
— Как это?
Но она не стала рассказывать, а церемония меж тем закончилась.
— Ты не хочешь сделать пожертвование?
Я не собирался, но сказал, что сделаю, не желая показаться скрягой. Я опустил самую мелкую монетку, которая нашлась, в кувшин с надписью ПЕНЕЛОПА НАРЦИССА ГУММИГУТ, ТО3 4РФ. Кувшин уже наполовину был полон монет невысокого достоинства, лежало там и несколько пуговиц.
— Ну что, счастлива? — спросил я.
Но оказалось, я разговариваю сам с собой: Джейн исчезла в толпе, сделав свое дело. Я снова поглядел на стихотворение — лучшее из всех, что я видел. Как я хотел бы, чтобы оно было написано для  меня, а не за  меня!
Я отправился на телеграф, чтобы отправить Констанс послание со стихами Джейн. Госпожа Алокрово сильно впечатлилась и похвалила меня за прекрасный стиль.
— Вы умнее, чем кажетесь, молодой человек. Не буду заходить слишком далеко и утверждать, что ваша Констанс — счастливая женщина, но ей могло бы повезти куда меньше.
— Очень тронут, — ответил я. — Надо было только поймать вдохновение.
И, несмотря на совет Джейн, все же приписал после стихотворения: «В это воскресенье я прохожу тест Исихары. Всего наилучшего, Эдвард».
— Вот, сказал я, протягивая заполненный бланк и отыскивая монеты. — Роджер Каштан устранен, раз и навсегда.
В соседнем доме располагалась бакалейная лавка. Я зашел туда за рисовым пудингом и увидел, как Томмо за стойкой отвешивает чечевицу Карлосу Фанданго.
— Привет, Эдвард, — поздоровался смотритель, ставя на стойку жестянку для крема-концентрата, чтобы Томмо ее наполнил. — Как тебе досье на Имогену?
— Очень впечатляюще, особенно что касается унициклов.
— Так ты свяжешься со своим другом?
— Это первое дело в моем списке.
— Отлично!
Он повернулся к Томмо.
— Запиши на мой счет, ладно, ложечник?
Томмо обещал записать, и, как только Карлос ушел, Томмо открыл свою книгу с записями и достал из-за уха карандаш.
— Одна банка крема-концентрата… сто двадцать фунтов сала… нога ягненка… две лакричные палочки… — Он захлопнул книгу, протянул мне одну лакричную палочку, а другую взял себе. — Надо будет разобраться с ним. Сколько он тебе предложил комиссии? Один процент?
— Два.
— Ты, должно быть, ему понравился. Если бы Северус был по-прежнему сиреневым и имел шесть кусков, все могло бы закончиться хорошо. Но он — серый с тридцатью баллами, и все закончится плохо. У тебя есть конкретный пурпурный на примете для Имогены?
— Только Берти Маджента у нас в Нефрите.
— Парень, который изображал слона?
— Именно. Но я не собираюсь помогать Фанданго. Он намекнул, что потенциальный покупатель сможет поиметь Имогену на складе шерсти — или что-то в этом духе.
— На что только не идут люди, чтобы продать товар, — восхищенно сказал Томмо. — Когда я слышу такое, то радуюсь, что занят в торговле.
— А я думаю, это просто гнусно. Ты бы хотел этого для своей дочери?
— Строго говоря, она не его дочь. Если бы я двадцать лет воспитывал дочь постороннего человека, то, пожалуй, захотел бы получить что-то в обмен на свои вложения.
Я понял, что спорить с Томмо по этому вопросу бессмысленно.
— Все равно это неправильно.
— Что правильно, а что неправильно, выясняется только из Книги правил. Хочешь банан?
— Нет.
— Не спеши с ответом, сейчас увидишь.
Он порылся за стойкой и вытащил банан обычного вида — но прелестного темно-желтого оттенка, восхитительно нестандартного. То был один из тех хроматически независимых бананов, рекламу которых я видел в гранатском магазине красок.
— О-о. Где взял?
— Получил от региональной плодоовощной ассоциации за одну услугу. Я сначала хотел оставить его себе, но потом решил продать какому-нибудь чурбану, который разинет рот при виде него.
— Вроде меня?
— Вроде тебя.
Я стал рассматривать фрукт под разными углами, подумал, а не послать ли его Констанс в знак любви, но тут же отмел эту идею: посылка банана юной леди могла означать только одно и обычно каралась пощечиной. В случае Констанс — шестью.
— Сколько?
— Для тебя — тридцать.
— Ты что? Бесцветный стоит пять.
— Это исключительно из моего к тебе расположения. Для остальных — сорок.
— Пятнадцать.
— Идет.
Звякнул дверной колокольчик, и в лавку вошла Виолетта де Мальва. Мы оба невольно согнулись в почтительном поклоне, она же чуть заметно наклонила голову.
— А! — сказала она. — Новые бананы! Я как раз за ними и пришла.
И Виолетта открыла кошелек.
— Сколько? И, Томмо, если ты сдерешь с меня лишнего, я ткну тебя в глаз, очень больно!
— Извините, госпожа Виолетта, — сказал Томмо, наслаждаясь возможностью досадить ей, — но я только что продал его мастеру Эдварду.
— Ну, тогда, — она повернулась ко мне, — я куплю его у тебя. Я готова проявить щедрость и накинуть два цент-балла сверх того, что запросил Томмо.
— Он не продается, — сказал я.
Томмо отошел в сторону, изображая, что он занят.
— Как смешно! — воскликнула Виолетта, часто моргая. — Мне послышалось было, что ты сказал: «Он не продается». Так сколько?
— Простите, госпожа Виолетта, но я оставлю его себе.
Лицо ее приняло недоверчивое выражение, потом она улыбнулась — через одну-две секунды.
— Это опять твои шуточки? Как за ланчем? — Она прижала ладонь к моей щеке. — Ты такой сладкий… но я страшно тороплюсь, и если я не вернусь сейчас же, папа — главный префект — может рассердиться. Хочешь, чтобы главный префект рассердился?
— Вообще-то нет.
— Правильный ответ. Так сколько?
— Он не…
— Томмо! — сказала она, подзывая его рукой — так подзывают продавца в чайном магазине, желая сообщить ему, что в заварочном чайнике найдена мертвая мышь. — С Бурым что-то не так? Кажется, он не понимает.
Томмо не двинулся с места, замерев у стенда с открытками.
— Такие уж они, Бурые, госпожа Виолетта, — донесся его голос, — упрямцы.
— Полбалла, — сказал я.
— Что?
— То, что слышали.
Она снова уставилась на меня, достала из кошелька полубалльную монетку, сунула мне в руку и с разгневанным видом покинула лавку. Я стоял в прежней позе, пока она не вернулась, не схватила банан и не вышла снова.
— Надо же, — произнес Томмо, показываясь из-за стенда. — Ты мне нравишься. Позже она тебе отплатит, но всякий, кто пытается насолить де Мальва, — мой друг. Чем могу служить?
— Полфунта рисового пудинга, — сказал я, — персиков, крем для обуви, одну айву, один большой турнепс, банку сардин и пакет обсыпки.
Томмо взял блокнот и стал записывать.
— Что-то не так?
— Все в порядке, — ответил он, — но если ты берешь такой набор, я никогда не сяду обедать с тобой вместе.
Я направился домой через площадь, намереваясь приготовить пудинг, принять ванну и привести себя в порядок к заседанию Дискуссионного клуба. Заглянув в ванную, я отметил, что занавеска снова отдернута, — от таинственного жильца не осталось и следа. Хотя нет: на моей кровати лежал доявленческий «снежный шар» — из тех, что можно выменять на сотни баллов. Я потряс его: белые крупинки закружились над высокими зданиями и женщиной, держащей в руке факел. Шар был не мой, и я раньше не видел его. Но я был уверен, что его сюда не ветром занесло.
— Вы украли мой снежный шар! — послышался голос из коридора.
Я обернулся и увидел, что на меня смотрит апокрифик.
— Ничего подобного! — возмущенно заявил я. — Я нашел его на своей кровати.
Апокрифик несколько мгновений молча взирал на меня. Когда он заговорил снова, голос его был проникнут печалью:
— Вы ведь понимаете, что это значит? — Я отрицательно покачал головой. — Это значит, что я — не невидимка!

Три вопроса

1.6.02.13.056: В принципе, нагота и естественный вид тела поощряются. Одежду необходимо носить, когда того требуют обстоятельства (см. Приложение XVI).

— Получается, — сказал апокрифик, когда я объяснил ему, что его не замечают лишь в силу некоего заумного правила, — я ходил обнаженным по улицам все это время и люди меня видели?
— Примерно так. Но формально вы не существуете, и стесняться нет причины.
— Что ж, — в голосе его звучало облегчение, — и на том спасибо.
Я взглянул на него. Апокрифическими могли быть и осязаемые вещи — например, неклассифицированная длинношеяя птица, вдвое больше страуса, — и абстрактные понятия: запрещенная идея или табуированный вопрос. Но никогда прежде я не встречал апокрифического человека. Он ничем не отличался от нас, кроме сильно выскобленного почтового кода — НС-Б4 над ключицей. Я чуть было не спросил, зачем так делать, но решил, что это будет грубо. К тому же апокрифик заговорил первым:
— Суп вчера вечером был превосходным.
— Верю вам на слово.
— А что было на десерт?
— Маринованный лук и крем. Можно задать вам вопрос?
— Смотря по обстоятельствам.
— По каким именно?
— Есть у вас джем или нет?
— У нас полно джема, — сообщил я, обрадовавшись, что апокрифика так легко подкупить.
— Не просто джем, — сказал он с озорной ухмылкой. — Мне нужен джем из логановых ягод!
Это полностью меняло дело. Джем стоил дорого, но достать его было можно. Что же касается джема из логановых ягод, то он напоминал цвета, стоящие вне гаммы: в принципе существует, но увидеть почти нереально. Он приберегался для фиолетовых, а производство его строго контролировалось. Апокрифик, увидев мою вытянутую физиономию, хихикнул.
— Да-да, джем из логановых ягод. Я отвечаю на три вопроса за одну банку. Выгодное дело.
— Пять вопросов за банку, — предложил я.
Он изменился в лице.
— У вас есть такой джем?
— Возможно.
— Тогда два вопроса и банка.
— Вы только что сказали «три».
— Я думал, у вас этого джема вообще нет.
— Четыре.
— Уважаю тех, кто способен торговаться, — одобрил он. — Три вопроса, вкусная история и немного мудрости. Последнее предложение.
— По рукам.
— Я так понимаю, у вас есть джем из логановых ягод?
У меня он случайно был. Банка досталась мне много лет назад — сразу после того, как мама умерла от плесени. Я вынул ее из чемодана и вручил апокрифику. Тот взял с благодарностью и принялся есть джем грязными пальцами, самым неприятным образом. Я в смятении наблюдал, как он за считаные минуты пожрал то, чего мне бы хватило минимум на полгода. Не говоря ни слова, я стоял, пока апокрифик не выскреб банку дочиста и не облизал пальцы — теперь они стали намного чище.
— Хорошо, — с удовлетворением заметил он, возвращая пустую банку. — Первый вопрос?
Я на секунду задумался. Его полууничтоженный код занимал меня, но были вопросы и поважнее.
— Почему вы апокрифик?
— Вообще-то я историк. Главная контора считала, что изучать общество удобнее невидимкам, а потому меня официально игнорировали. Это длится уже какое-то время, и у меня, наверное, помрачился бы рассудок. Но во время одного из бесчисленных скачков назад историю отменили, и вот я здесь — сапожник в мире, где больше нет ног.
— А почему отменили историю?
— Логическое следствие Дефактирования, — вздохнул он, — там, где поклоняются Стабильности, нет нужды в истории. В конце концов, эта неделя ничем принципиально не отличается от прошлой, или будущей, или от той, которая была на моей памяти тридцать семь лет назад. Хотя подождите, на той неделе я женился. Нет, на предыдущей.
— Тридцать семь лет назад меня еще не было, так что для меня различия существенны.
— Как звали вашего деда?
— Эдди, как и меня.
— А какой у него был код?
— Такой же, как у меня. Я вижу, куда вы клоните. Но мой дед не был мной.
— Но мог бы быть. Во всеобщем порядке вещей нет ощутимой разницы. Для Коллектива уж точно нет, а тем более для Главной конторы.
Я поразмыслил над его словами. Мой дед пользовался той же мебелью, что и я, жил в том же доме. Вероятно, он знал те же факты и имел те же жизненные устремления. Он и выглядел как я. Разница лишь в том, что он видел меньше красного. Я сообщил этот последний факт историку.
— Стабильность при внутреннем круговороте. Но помните, что цвет не имеет цвета. Вы не подлинно красный — всего лишь неустойчивое человеческое существо, проходящее спиральным путем по жизни: часть Хроматического круга.
Он говорил правду. Принцип движения по кругу был зафиксирован и обоснован в сочинениях Мэнселла.
— «Сегодня ты серый, а завтра пурпурный, — процитировал я, — сегодня ты желтый, а завтра лазурный».
— Как просто. Не случайно ведь серых больше чем в пяти поколениях нигде нет.
— Теоретически, — сказал я.
Некоторым семействам удавалось превращать круг в овал и сохранять яркость цвета дольше, чем остальным: Марена, де Мальва, Кобальтам, Лютикам. Малое количество серых семейств был главной причиной нехватки рабочей силы — оно и еще недостаток почтовых кодов.
Апокрифик пожал плечами.
— Все это существует лишь пятьсот лет и требует кое-какой доработки. Второй вопрос?
— Что случилось с Робином Охристым?
Он пристально посмотрел на меня.
— Осторожнее, — заметил он, — информация может освобождать, но также и делать пленником. Охристый действовал на грани правил и привлек к себе внимание.
— Вы хотите сказать, его убили?
— Они не считали это убийством. Но даже если так, все произошло самым приятным для него образом. Сам я никогда не употреблял зеленого — но, насколько понимаю, если уж вам суждено уйти, то Зеленая комната будет крайне приятным для этого средством.
— Кто убил его?
Апокрифик покачал головой и глубоко вздохнул.
— Я проклинаю себя. У него были вопросы, я направил его на путь истины. Но желать ответов в мире, где их прямо предписано скрывать, — значит идти на риск. Я так понимаю, Зейн тоже умер?
— Вчера, в Гранате. Плесень.
— Как он и ожидал… Последний вопрос?
— Тачки делаются из бронзы?
Он поднял брови.
— Это точно ваш последний вопрос? — Я пожал плечами. — Послушайте, может, вы плохо представляете себе это, но я был историком. Я помню времена, когда люди предпочитали «форды» с боковым расположением клапанов, а экземпляры модели «Т» стояли в музеях. Я видел, как наступали рододендроны и отступало знание. У меня в голове больше информации, чем вы сможете забыть за двенадцать жизней. И вы спрашиваете меня, делаются ли тачки из бронзы?
— Этот вопрос беспокоит меня с сегодняшнего утра.
Он склонил голову и поглядел на меня.
— Тачки не делаются из бронзы.
— Тогда почему я упал на тачку прошлой ночью, когда шел по дороге? Перпетулит освобождает путь от всех предметов — кроме бронзовых, насколько я могу видеть.
— Осторожнее с этими опасными рассуждениями, — напомнил он после паузы. — Коллектив ненавидит тех, кто пытается вставлять квадратные затычки в круглые отверстия.
— Если только отверстия не должны быть квадратными, — я сам удивился своим стройным рассуждениям, — и в этом случае круглые затычки не нужны, а если есть только одно круглое отверстие, тогда квадратные затычки, ну, допустим…
— Позор, — сказал историк, — а так стройно рассуждали!.. Не высовывайтесь, Эдвард. Те, кто видит слишком хорошо, могут скоро перестать видеть вообще.
Я не очень-то понял его, да он, наверное, на это и не рассчитывал.
— Все, вопросы закончились. Теперь бонус — вкусная история: Салли Гуммигут использует Томмо для плотских утех.
— Это… многое объясняет.
— Действительно. Принадлежность к невидимой части спектра обрекает на одиночество, зато к тебе стекаются все важные слухи. А теперь мудрость. Первое: время, потраченное на расследование, никогда не бывает потрачено впустую. Второе: почти все можно улучшить добавлением бекона. И последнее: в мире нет ни одной проблемы, которая не решается благодаря горячей ванне и чашке чая.
— Хорошая мудрость.
— Хороший был джем. А джем — это знание. Вы идете этим вечером на собрание хромогенции?
— Да, но лишь как помощник, говорить мне вряд ли дадут.
— Я прихожу почти всегда. Это вправду забавно, а еда там обычно хорошая.
— Значит, увидимся.
— Нет. Я же апокрифик, не забыли?

Его цветейшество Мэтью Глянц

3.6.23.05.058: Сотрудники Национальной службы цвета освобождаются от ежедневной полезной работы.

Я сидел, поджав ноги, на диване у окна и смотрел на вечерний дождь — ливень необычайной силы; вдалеке слышались раскаты грома. Водосточные желоба заполнились, потом переполнились, и стекавшая вниз струйка воды превратилась в бурный поток.
Я взял лист бумаги, чтобы записать загадки этого города. Начать я предполагал с самых головоломных, а затем перейти к тем, что полегче. Я написал «тачка» вверху страницы и погрузился в раздумья. После разговора с апокрификом я вернулся на то место, где ночью споткнулся о тачку. Она все еще лежала там, на траве, сбоку от перпетулитового покрытия. Я оттащил ее назад на дорогу и засек время. Через девять минут сорок девять секунд перпетулит осознал, что это чужеродное тело, а еще через пять минут сорок две секунды скинул тачку с дороги: медленнее, чем это было с камнями по пути в Ржавый Холм, но по тому же принципу. Проблема заключалась в том, что, когда я ступил на дорогу, уже полчаса как стемнело. Итак, кто-то — или что-то — поместил тачку на перпетулит.
— Тачка?
Из-за шума дождя я не услышал, как вошел цветчик и прочел написанное мной, заглянув мне через плечо. Я было приподнялся, но он великодушно велел мне не делать этого и спросил, может ли он посидеть со мной.
— Конечно!
Я пододвинулся, чтобы он мог сесть.
— Пишешь список? — дружески спросил он.
— Да, список подарков на день рождения, — ответил я и затараторил. — Я понимаю, это выглядит диковинно, день рождения у меня только в октябре. К тому же у нас нет сада — тем более такого большого, чтобы катать тачку. Но я надеюсь, что я смогу заработать немного денег, сдавая напрокат садовый инвентарь… конечно, с разрешения префекта.
— За обилием информации часто прячется ложь, — сказал он с раздражающей прозорливостью.
— Никакой лжи, господин Глянц. Честно признаюсь, что я нервничаю в вашем присутствии.
Он кивнул и, казалось, принял мое объяснение.
— Твой отец говорит, что ты интересуешься очередями. — Я подтвердил. — Тогда, может, ты откроешь тайну: почему, когда я захожу в кафе у нас в НСЦ, я никогда не попадаю в самую быструю очередь?
— Это легко объяснить. Самая быстрая очередь может быть только одна, и после пяти подсчетов на кассе восемьдесят процентов очередей будут двигаться медленнее этой единственной. Вопрос не в том, что вы плохо выбираете. Просто отставание становится все больше и больше.
Он немного поразмыслил.
— Итак, чем больше народу платит на кассе, тем меньше у меня шансов попасть в самую быструю очередь?
— Именно так, — подтвердил я, — и обратно: если свести все очереди к одной, вы гарантированно попадете в самую быструю.
— Не думал, что теория очередей может быть такой интересной. И что кто-то может столько размышлять об этом.
Замечание было двусмысленным: то ли похвала, то ли неодобрение. Я удачно ушел от вопроса о тачке и теперь по заданию Джейн должен был выяснить, что цветчик делает в городе. Но он повернул разговор совершенно в другую сторону.
— Могу я задать нескромный вопрос?
— Постараюсь ответить, как могу.
— Нет ли здесь человека, который устроит мне понятно что ? Цветчики ведут одинокое существование, а я к тому же провожу в дороге много времени.
Я оказался в затруднительном положении. На Совете он мог узнать о Томмо, и если так, он просто проверял меня на лояльность. Если же нет и это была ловушка, я оказался бы виновен, так же как и Томмо. Но мне было необходимо, чтобы он мне доверял.
— Я могу порасспрашивать, — медленно ответил я, — исходя из вашего положения, цвета и родственных связей. Поскольку я, оказывая вам услугу, перейду некую черту, я не хотел бы оказаться скомпрометированным вследствие этого.
Вышло лучше, чем я ожидал, — со стороны я мог показаться умным человеком.
— Ответ, достойный префекта, молодой человек. Ни «да» ни «нет», что-то среднее — и мяч между тем стопроцентно на моей стороне.
Пока все шло как надо. Очередь была теперь за мной.
— Могу ли я задать гипотетический вопрос, ваше цветейшество?
Я специально использовал устаревший термин, чтобы произвести впечатление, но, увы, цветчик знал его.
— Вперед, мой юный родственник, — и прошу, зови меня Мэтью.
— Спасибо. Предположим — не более того, — что у меня есть двое не слишком близких знакомых. Один — среднепурпурный, другой — бывший слабопурпурный, а ныне серый. Предположим также, что оба молоды и безрассудны. Они хотят быть вместе, но у их родителей другие планы.
— И эти гипотетические любовники живут — гипотетически — в Восточном Кармине?
— Не могу сказать.
— Продолжай.
— Они хотят бежать, но им некуда податься. И мне интересно, нет ли в Смарагде кого-нибудь, кто нанял бы привычных к работе молодых людей, не задавая вопросов.
Цветчик улыбнулся.
— Я оценил твои гипотетические построения и хвалю тебя за сочувствие — это черта, которую, несомненно, стоит в себе развивать. Краткий ответ таков: ты обязан сообщить о правонарушении, получить вознаграждение и заниматься своими делами, радуясь, что исполнил свой долг перед Коллективом.
— А подробный?
Он внимательно посмотрел на меня, что-то взвешивая.
— Предположим — просто предположим, — что у меня есть друг в Смарагде. Предположим также, что я решил свести твою воображаемую парочку с ним. Я бы сказал, что такая гипотетическая операция обойдется в тысячу баллов наличными. Как только они окажутся в Смарагде, пусть поговорят с моим другом частным образом. Я выражаюсь ясно?
— Да, господин цветчик, вполне ясно.
Я заморгал. Я играл с огнем — но, кажется, все обошлось. Северус и Имогена будут довольны. Но тысяча баллов наличными — это множество назидательных снимков в «Спектре» и плюс к этому — минимум половина минус-тонны парящих предметов.
Цветчик ненадолго задумался, затем понизил голос:
— Скажи, Эдвард, ты никогда не думал о карьере в НСЦ?
Кто же о ней не думал — хоть раз в жизни?!
— По-вашему, я могу претендовать на это?
— Возможно. Твои дипломатические способности меня впечатлили, и ты хорошо знаешь цвета. Я слышал о твоей вылазке прошлой ночью. Она говорит об определенном… мужестве.
— В конце концов меня самого пришлось спасать.
— Кто не действует, тот не совершает ошибок. Но скажи, почему ты рискнул шкурой ради желтого?
— Он был моим другом.
Цветчик медленно кивнул.
— Я уважаю лояльность к гражданам, но лишь правильно понятую. Неправильно понятая лояльность ничего не стоит.
— Еще я хотел понять, что это такое, — тихо добавил я. — Потеряться в ночи.
— И что же это такое?
— Честно скажу: страшно.
Он долго глядел на меня, потом, видимо, принял какое-то решение и вынул из нагрудного кармана конверт.
— Смотри: это приглашение на вступительный экзамен в НСЦ. Тебе нужно еще получить одобрение своего главного префекта, что маловероятно, — даже людей со средним цветовосприятием предпочитают отправлять на сортировку цветных предметов. Но изобретательность в НСЦ ценится. Если добьешься от префекта подписи на заявлении, будешь работать в области цвета.
Я думал, что цветчик отдаст мне бумагу, но он положил ее на столик.
— Могу я рассчитывать на твое полнейшее молчание, Эдвард?
Я сказал, что да, может.
— Тогда мне нужна клятва в том, что сказанное мной не выйдет за порог этой комнаты.
— Клянусь Словом Манселла.
Он оглянулся и понизил голос.
— Я здесь не только из-за утечек мадженты и теста Исихары.
— Вот как?
— Да. НСЦ очень серьезно относится к нелегальной торговле карточками, и случай с Робином Охристым обратил на себя наше пристальное внимание. Одним из его сообщников был Зейн С-49, которого ты видел. Он умер, прежде чем мы успели его допросить. Мы считаем, что под видом пурпурного он продавал «лишние» карточки различным магазинам красок внутри Коллектива. Разумеется, его, как пурпурного, не расспрашивали и не интересовались, почему он так поступает. По самым осторожным оценкам, стоимость украденных карточек доходит до двадцати тысяч баллов.
— Ничего себе, — сказал я, прикидывая, сумею ли казаться убедительно-наивным вплоть до конца беседы.
— Но это еще не все, — продолжил цветчик. — Мы считаем, что тут был замешан кое-кто еще. И этот «кто-то» может скрываться в Восточном Кармине. Он представляет очень большую угрозу для Стабильности.
— Фанатик?
— И наихудшего вида. Не хочу сеять панику, но там, где взошли ростки монохромного фундаментализма, их трудно вырвать без вреда для остальных граждан.
Я не знал в точности, что значит это выражение, но если речь шла о ненависти к системе, Джейн в этом непременно участвовала. Я не знал, хорошо это или плохо. В конце концов, нарушение предписанного дресскода также относилось к «крайне серьезным» проступкам, но нельзя сказать, что я был того же мнения. Апокрифик не становился ужаснее от того, что не носил никакой одежды, а мы — оттого, что видели его, пусть и притворялись, что не видели.
— Может, вам лучше расспросить префектов? — осторожно предложил я. — В городе живут три тысячи человек, а я знаком едва ли с тридцатью.
Цветчик покачал головой.
— Префекты — славные ребята, но они с гарантией будут заботиться лишь о себе и своих бонусах. Ты видел Зейна в Гранате, а потому в какой-то мере причастен к делу. Кроме того, за два дня ты завоевал репутацию любопытного и можешь свободно все разнюхивать. Скажи, ты наблюдал что-нибудь необычное?
Мне сразу пришло на ум пять вещей — а при чуть более длительном размышлении я бы припомнил с дюжину.
— Тут почти все необычно, — сказал я, — но вот касательно этих вещей не припоминаю ничего.
Цветчик направил на меня долгий взгляд и взял конверт со стола.
— Не подведи меня, — сказал он, отдал мне конверт и вышел.
Я остался сидеть у окна. Мое отношение к Джейн не изменилось — но я был внутренне готов его пересмотреть. Итак, она замешана в краже карточек вместе с Охристым и Зейном. Где-то остались двадцать тысяч баллов — не у Охристого, ведь Люси говорила, что у них нет ни гроша. В мошенничестве участвовали трое, и только один из них был еще жив. В голове моей закопошились недолжные мысли. Я знал по личному опыту, что Джейн способна на убийство и что ей не нравятся мои расспросы. Она что-то замышляла, это правда, — но что именно? Может, мне надо донести на нее — и получить щедрую награду?

Собрание хромогенции

9.7.12.06.098: Любой, чье цветовосприятие превышает 50 %, официально причисляется к хромогенции и получает право избираться, согласно Приложению Г.

Отец поправил свою бабочку в десятый раз и позвонил в колокольчик дома Охристых. Давно он не придавал такого значения своему внешнему виду — а значит, увлекся госпожой Охристой. Я точно знал, что ему одиноко. Мы никогда не разговаривали о матери — слишком это было тяжело, но он, как и я, возил ее фотографию в чемодане.
— Говори, только если к тебе обратится кто-нибудь из хромогенции, — напутствовал он меня, когда за дверью послышались шаги, — и не делай ничего, что могло бы уменьшить мои шансы по отношению к Бельме.
— К Бельме?
— К госпоже Охристой.
— А, — я не знал, что у них все зашло так далеко, — конечно.
Дверь открылась.
— Как хорошо, что вы пришли! — воскликнула госпожа Охристая, одетая в великолепное красное вечернее платье. Оно плотно облегало тело и выглядело так, будто его перешили из стандартного открытого платья № 21.
Отец улучил момент и заглянул в вырез, думая, что госпожа Охристая не видит, но, по-моему, она заметила и была польщена.
— Мы ни за что не пропустили бы собрания, госпожа Охристая, — сказал отец. — Это вам.
— Розы! Божественно, просто божественно. — Она обернулась к дочери, маячившей неподалеку. — Люси, дорогая, принеси, пожалуйста, вазу с водой. Так рада видеть тебя, Эдвард. Это рисовый пудинг? Чудесно. Не мог бы ты отнести его на кухню? Люси тебе покажет.
Я пошел на кухню вместе с Люси и стал смотреть, как она не без труда выбирает вазу и кое-как наливает туда воды.
— Ты слышал, что моя мамочка с твоим отцом сидели за чаем в «Упавшем человеке»?
— Нет, не слышал.
— И даже смеялись, будто бы довольно громко, и даже держались за руки под столом. Давай уж выложим все карты на стол. Мама заинтересовалась твоим отцом. И конечно, не ради какой-то чашки чая и прогулки за Внешние пределы. Она сейчас очень уязвима, я не хочу ее ранить. Если твой отец думает, что он легко уболтает убитую горем вдову, он будет иметь дело со мной.
Госпожа Охристая вела себя не как убитая горем вдова, громко смеясь в «Упавшем человеке» на свидании с тем, кто занял должность ее покойного мужа.
— Я тоже не хочу, чтобы кто-нибудь легко уболтал моего отца, воспользовавшись его добротой и одиночеством, ради заключения союза, который будет не в его интересах.
— Хмм. Кажется, в смысле уязвимости наши родители стоят друг друга. Наверное, следует дать им свободу и посмотреть, что выйдет. Мы можем встретиться снова и обсудить, ставить им палки в колеса или нет.
— Договорились. Кстати, нет ли у тебя джема из логановых ягод?
— О-о-о! Так ты ищешь знания?
— Ты тоже говорила с апокрификом?
Люси улыбнулась.
— Я наскребла кое-что из банки с засохшим джемом, которая стояла в буфете. Получилось так себе — на полвопроса.
Она открыла заслонку печи и достала слоеные пирожки с курицей.
— Если ты найдешь джем, я готова заплатить половину его цены, чтобы задать вопрос.
— Идет.
Последовала пауза.
— Извини, что говорю об этом, — сказал я, — но твой отец… у него были дела с этой серой, Джейн?
— Почему ты спрашиваешь?
Надо было срочно что-то придумать, но я не мог и ляпнул первое, что пришло в голову.
— Это для моей переписи стульев.
— A-а. Нет. Ничего не знаю. Но было одно место, где отец видел всех, — он был там, где она родилась. Если только…
— Какие пышные цветы! — воскликнула госпожа Охристая, входя на кухню. — Люси, ты не нальешь чаю, пока мы с Холденом… с господином Бурым будем встречать гостей? Эдвард, будь так добр, помоги гостям с верхней одеждой. А потом — не мог бы ты предложить всем сэндвичей?
Я взял поднос, на котором лежали сэндвичи с огурцами, и вошел в просторную гостиную, обитую дубовыми панелями. Госпожа Охристая могла взять и настоящие огурцы, но они не так хорошо удерживали зеленую окраску. Эти же, ярко-зеленые, искусственно окрашенные, были намного более стойкого цвета. Комната была заполнена наполовину, но из собравшихся я узнал только госпожу Ляпис-Лазурь и апокрифика, который помылся и даже надел костюм. Поскольку признавать его в обществе грозило крупным штрафом, я просто прошел мимо так, чтобы он мог взять сэндвичей с подноса. Я кивнул госпоже Ляпис-Лазурь в знак приветствия, и она благосклонно ответила мне тем же.
Разговор шел преимущественно о перспективах раскопок в Верхнем Шафране и о том, что, получив полную гамму цветов благодаря продлению цветопровода, Восточный Кармин сможет вновь принять у себя ярмарку увеселений. Прибыли Обри и Лиза Лимонебо, родители Джейбса.
— Вы, наверное, Эдвард? — спросил Обри, пока Лиза болтала с Охристой и моим отцом: они быстро вошли в роль устроителей приема.
— А у вас двуцветная фамилия, — заметил я. — Впервые такое встречаю.
— И никогда больше не встретите, — сказал Обри. — Их ношение не противоречит правилам, но не поощряется. Моя жена — кузина Циана и добилась для нас разрешения. Кроме того, у нас с ней ведь не взаимодополняющие цвета.
Я невольно вздрогнул. Красно-зеленые, сине-оранжевые и желто-пурпурные пары означали такое скандальное понижение в цвете, что даже думать об этом не хотелось.
— Вам понравилась сказка? — раздался громкий голос.
Я обернулся и увидел, что на меня смотрит госпожа Ляпис-Лазурь.
— Очень понравилась, мадам.
— Превосходно. И кто только стал ее заглушать? Просто безответственно! — Она откровенно подмигнула мне. — Я так понимаю, вы хотите у нас обосноваться?
— Не совсем так — вернее, совсем не так.
— Рада это слышать. Нам нужна свежая кровь, чтобы оживить нашу старческую политику. Кого я вижу! — воскликнула она, заметив такую же морщинистую даму в другом конце комнаты. — Старая Кармазинша! Как она выглядит! Ни следа плесени! Надо взглянуть поближе.
С этим госпожа Ляпис-Лазурь двинулась прочь.
— Один из столпов Дискуссионного клуба, — пояснил господин Лимонебо, наблюдая за тем, как бодро двигается старушка. — В свое время — заядлая хоккеистка, шестнадцать лет представляла город на ярмарочных соревнованиях. Специалист по штрихкодам, названиям книг и картам. У нее есть оригинальная карта мира от «Пракер бразерс».
Это было любопытно — ведь облик мира до Того, Что Случилось, был известен нам только благодаря картам. По каким-то причинам их уничтожение не предписывалось Приложением XXIV.
— Она поддерживает теорию, согласно которой эта карта представляет доявленческие хроматические регионы?
— Она — да, но я сомневаюсь. Если бы наш регион был синим до Того, Что Случилось, имелись бы более зримые свидетельства этого.
— А аббревиатура «РИСК» — что она думает по этому поводу?
— Региональная интернациональная спектральная колоризация. Но попросите ее показать карту. Она почти целая, только в районе Иркутска и Камчатки поедена слизнями.
— Обязательно. Спасибо.
— Не за что. Как вам наш молниеотвод?
— Впечатляющий.
— О да. Некоторые утверждают, что он не стоил жизней серых, погибших при строительстве, но ведь леса в наши дни обходятся так дорого. Нам очень повезло с префектом Гуммигут, как по-вашему? Великолепная дама.
Я забыл, что, несмотря на свой зеленый кружок, Обри представлял лимонную часть в двуцветной фамилии супругов. Желтый до мозга костей.
Появилась еще одна пара. Женщину я узнал — Томмо показывал на нее в «Упавшем человеке». Это были родители Дуга и Дэзи Кармазин. Отец выглядел мрачновато: явно старший инспектор, не дождавшийся повышения. Он также имел неприятную привычку постоянно оглядываться при разговоре, точно где-то рядом шла более интересная беседа.
— Это Эдвард Бурый, — представил меня Обри, когда они проходили мимо. — Я рассказывал ему, как опасны молнии.
Последовал краткий сеанс рукопожатий и обмена любезностями. Кармазины, как видно, взвешивали вероятность того, что я останусь жить в городе. Подобно их сыну, я обладал потенциально сильным цветовосприятием.
— Молнии? А меня больше беспокоят лебеди. И бандиты.
— Вы знаете что-нибудь о бандитах? — спросил я, стараясь, чтобы фраза прозвучала как глубокомысленный вопрос, а не как саркастическое замечание — чем, в сущности, она и была.
— Я не большой любитель фактов, — сказал господин Кармазин, туповатый, но зато честный. — Скорее я тяготею к необоснованным предположениям. Но госпожа Гуммигут кое-что знает об этом. Да, мадам?
Я не заметил, как она вошла — с блокнотом в руке. Префекты обычно присутствовали на собраниях, чтобы записывать те «значительные и важные мысли», которые порой высказывались. К счастью, она явилась без Кортленда.
Салли Гуммигут двинулась в центр комнаты. Она выглядела чуть менее неприятно, чем всегда, но это мало что значило. Салли нельзя было назвать некрасивой, но ее поведение портило все, вызывая недоверие к ней. Но мы с отцом стали слушать ее самым внимательным образом. Остальные уже знали эту историю, но все равно стояли в почтительном молчании.
— В прошлом году навещала сестру в Желтополисе, — сказала она. — Там бандиты разбили лагерь так близко к городу, что совершали набеги на поля на рассвете и на закате, когда не было рабочих. Пришлось поставить капканы вдоль Внешних пределов. И удивительно — они поймали одну бандитку.
— На кого она была похожа?
— На грязное животное: немытая, вшивая, с плохими зубами, в изорванной одежде и заляпанном переднике, обувь без малейшего блеска. Недочеловек, вот что я вам скажу.
— А это не могла быть потерявшаяся в ночи, страдающая сильным никтопсихозом? — спросил отец.
Как и большинство людей, он видел, как действует на других ночная паника, или сам испытывал ее: дрожь, сердцебиение, внезапные выкрики, отрыв от реальности и в конце концов — умопомешательство.
— У нее не было почтового кода, — ответила префектша, постучав себя по левой ключице. — Я проверяла, когда они раздели ее, чтобы окатить водой из шланга.
— А говорить она умела? — поинтересовалась Люси.
— На дикой смеси языков, — со знанием дела сказала Салли, отхлебывая из стакана с желтой настойкой цветов бузины. — Многие слова жаргонного происхождения, а грамматика похожа на нашу. Но есть ужасные ошибки в произношении — что объяснимо, раз она не могла ходить в школу. Что-то я понимала, но она уснащала свою речь самыми непристойными ругательствами. Лучше было даже не вдумываться в то, что она говорит.
— Дикарка, — с содроганием произнесла госпожа Лимонебо.
— Так и есть, — подтвердила Гуммигут. — Но странно: она все время повторяла мужское имя. Если бы я не знала бандитов, то подумала бы, что она способна на моногамные отношения.
В ответ на эту затейливую фразу раздался вежливый смех — я, правда, к нему не присоединился.
— Любопытно вот что, — продолжала префектша. — В капкане она потеряла часть ступни, и через день началось заражение. Бандитка стала вялой, бледной и стонала самым жалобным образом, пока не лишилась сознания и не умерла. Все было кончено в три дня.
— То есть она не подхватила травматическую плесень? — спросила Люси.
— Никаких спор не было заметно. Любой цивилизованный человек с таким тяжелым увечьем мгновенно скончался бы от Т-плесени.
В комнате воцарилась тишина — все размышляли о том, устойчив ли организм бандитов к плесени. Все, кроме старой Кармазинши, которая рассказывала всем, что она только что видела за окном пчелу.
— Как я понимаю, некоторые города ведут торговлю с бандитами, — вставила госпожа Охристая: ей как хозяйке приходилось заполнять паузы в общей беседе. — Моя сестра Бетси живет на Медовом полуострове, в Хенне. Она говорит, что бандиты оставляют мешки с рассортированным цветным мусором во Внешних пределах — в обмен на манную крупу, овалтин и гранулированный соус.
— Если это правда, — сказал Обри, — можно прийти к поразительному заключению: у бандитов есть начатки цветовосприятия!
Все с умным видом кивнули в знак согласия.
— Я много лет изучала homo feralensis, — заметила госпожа Гуммигут, — и поддерживаю теорию, согласно которой бандиты — это серые, которые впали в дикое состояние, ведь это у них случается легко. Без стабилизирующей общество хроматической идеологии Манселла и мы бы стали как бандиты — невежественные, грязные, звероподобные.
— А правда, что они едят собственных детей? — спросила госпожа Кармазин.
— Абсолютная правда. И других детей, которые оказываются в их руках. Некоторые утверждают, что они производят на свет детей только для еды.
— Как одичавшие серые могут иметь начатки цветовосприятия? — спросил я.
Госпожа Гуммигут одарила меня ледяным взглядом и замогильным голосом сказала:
— Они поедают мозги своих жертв, чтобы получить их хроматические способности.
— Поедают мозги? — переспросила дрожащим голосом госпожа Охристая, нарушая всеобщее потрясенное молчание.
— Несомненно. Причем ложкой, орудием настоящих варваров.
— О-о! — воскликнула госпожа Лимонебо. — Так вот почему, согласно «Гармонии», ложки запрещено производить!
— Воистину пути Манселла неисповедимы, — объявила госпожа Кармазин.
— Чем скорее мы решим проблему бандитов раз и навсегда, — продолжала госпожа Гуммигут, желая закончить свою мысль, — тем раньше мы сможем спокойно спать ночью.
Раздался хор одобрительных голосов. Затем настала долгая пауза — видимо, каждый думал о том, какое это счастье — жить среди порядка и безопасности. Кроме меня: я думал о том, что уже спокойно сплю ночью.
— Невообразимая фигня! — громко проскрипел чей-то голос.
— Кто осме… — начала было госпожа Гуммигут, но тут увидела, что это апокрифик, и закончила свою фразу кашлем, в то время как все созерцали свои стаканы, или стены, или что-нибудь еще.
Госпожа Охристая, желая отвлечь всеобщее внимание, решила, что пора садиться к столу.
— Время обеда! — провозгласила она, хлопнув в ладоши. — Рассаживаемся: мальчик — девочка — мальчик — девочка.

Споры за обедом

9.02.02.22.067: Банки с джемом и молоком, как и бутылки с настойками, должны быть одного размера. Это касается как производства, так и поставки.

Мы прошли в столовую, но апокрифик опередил нас и уселся первым, нарушив тем самым порядок, тщательно продуманный госпожой Охристой. Остолбенев на несколько секунд, она затем объявила, что это место «будет пустовать из уважения к ушедшим друзьям». Все быстро расположились уже по-новому, к радости хозяйки.
Нам с Люси, как прислуживающим за столом, мест, разумеется, не полагалось. Я отметил любопытную деталь — Салли Гуммигут посадили рядом с моим отцом.
— Экспедиция в Ржавый Холм увенчалась большим успехом, — принужденно сказала она, — и я надеюсь, что вы скоро покончите с насморком. Мои поздравления.
Отец любезно поблагодарил ее.
— Прошу внимания! — сказала Охристая. — Прежде чем мы примемся за еду, я хочу провозгласить тост за ушедших друзей, которые не смогли прийти сегодня. Это недавно ушедший от нас муж и отец, Робин Охристый, которого, — голос ее дрогнул, и я почувствовал, что Люси напряглась, — нам не хватает больше всего. Не будем забывать и о Трэвисе Канарейо, пропавшем в ночи члене Коллектива, который больше не познает простых радостей непрестанного труда и дружеской болтовни, так свойственной нашему Коллективу. Но закончу на положительной ноте: я рада приветствовать нового цветоподборщика господина Бурого и его сына Эдварда. Мы надеемся и рассчитываем, что пребывание здесь оставит у них приятные впечатления.
Она подняла свой бокал. Каждый проговорил: «Разъединенные, мы все же вместе». Люси прочла небольшой отрывок из манселловской «Гармонии», после чего мы с ней стали разносить закуску — подкрашенный коктейль из фальшивых креветок. К тому времени, как мы закончили и госпожа Охристая объявила, что можно приниматься за еду, апокрифик уже закончил со своей порцией и потянулся к тарелке соседа.
— Ну что ж, — сказала Охристая, когда все покончили с креветками, похвалив их восхитительную обыкновенность и чудесный розовый цвет, — в прошлом месяце мы говорили о том, почему коррозия металла представляла серьезную проблему для Прежних, а также об одной теории происхождения шаровых молний, которая не работает. Сегодня мы начнем с выступления госпожи Кармазин, которое называется… как оно называется, дорогая?
Госпожа Кармазин встала.
— «Забытые эпонимы и этимология слов, начинающихся с заглавной буквы».
Глаза всех обратились на Салли Гуммигут — как отнесется она к такой теме? Предполагалось, что дискуссия ведется свободно, однако лучше все же было заручиться поддержкой префекта. Та не сказала ничего, лишь что-то записала в свой блокнот желтыми чернилами. Нам, красным, эта страница казалась совсем пустой.
— Кто из присутствующих здесь, — начала госпожа Кармазин, — задавался вопросом, почему в следующих словосочетаниях вторые слова пишутся с большой буквы: код Морзе, яйца «Бенедикт», воротник Робеспьера, клетка Фарадея и феттучини Альфредо?
Все отрицательно покачали головой. Этим вопросом не задавался никто. И я, если честно, тоже.
— Я утверждаю, — продолжила она, — что эти названия происходят от имен изобретателя или первооткрывателя.
— А как можно открыть яйца «Бенедикт»? — фыркнула госпожа Гуммигут. — В следующий раз вы скажете, что торт «Баттенберг» был открыт неким Баттенбергом.
— Да, — сказала Кармазин, злобно глядя на нее, — именно это я имею в виду.
Госпожа Кармазин произнесла горячую речь: избегая касаться самого вопроса — ведь доказательств не было, — она развернула волнующую картину жизни людей перед Дефактированием: интересный мир, полный разнообразия, а главное, смысла.
Потом все заговорили о Верхнем Шафране, о том, что этот город остался нетронутым после Того, Что Случилось. Там должно обнаружиться множество цветных предметов — стоит лишь копнуть! Госпожа Ляпис-Лазурь заявила, что там есть древняя — очень древняя — библиотека с книгами, давно занесенными в запретные списки во время скачков назад. Госпожа Гуммигут ответила, что библиотекари «по какой-то странной несообразности» склонны все время высказываться, и добавила, что, если бы не правила, она давно отправила бы всю эту библиотечную шайку «туда, где они могут послужить обществу». Госпожа Ляпис-Лазурь так покраснела от гнева, что, по-моему, это видели даже Охристые. Господин Кармазин разрядил обстановку, рассказав о Большом Кирпичном, где все цветное выгребли подчистую, так что под конец пришлось применять промывку под давлением: хотя почве наносится большой ущерб, это самый действенный метод. Он уже перешел к трудностям транспортировки, когда ударил ночной колокол. Снаружи послышалось шипение, появилась вспышка — Фанданго зажег фонарь. В большие окна полился яркий белый цвет. Призмы «Люксфер» над окнами перенаправили его к потолку.
Мы с Люси убрали со стола и вернулись с главным блюдом. После дискуссий о невозможности решения проблемы с ложками и о печальной несистематичности доявленческих фамилий госпожа Охристая спросила, не наблюдали ли собравшиеся чего-нибудь «необычного» за прошедший месяц — такого, о чем бы они хотели поведать остальным.
— Можно мне? — вызвался я.
Никто не стал возражать, и я продемонстрировал снимок ночного города, сделанный Северусом. До того я показал фотографию отцу, который внимательно ее изучил.
— Этот снимок был сделан несколько недель назад, — объяснил я. — Северус С-7 случайно оставил на всю ночь затвор камеры в открытом положении — и снял эти странные концентрические круги в небе. Есть идеи насчет того, что это такое?
Отец протянул фото вдове де Мальва, та — Салли Гуммигут, которая сделала еще одну невидимую пометку в блокноте, прежде чем передать его дальше. Госпожа Ляпис-Лазурь рассматривала его какое-то время и даже провела пальцем по одному из кругов.
— Это не замкнутые круги, — заметила она. — Это несколько взаимосвязанных полукружий. Все они вращаются вокруг одной точки.
Она передала снимок госпоже Лимонебо.
— Подозреваю, что это розыгрыш, — сказала та, вручая фотографию своему мужу, — или дефект проявки.
— А я так не думаю, — не согласился тот. — Ясно видно, что линии описывают дугу за силуэтом молниеотвода. — Он пригляделся. — И есть другие линии, тоненькие, пересекающие круги крест-накрест.
— Не круги, а полукружия, — поправила госпожа Ляпис-Лазурь.
— Невидимые нам круги в небе? — вопросила Салли Гуммигут. Готовность верить всякой чепухе насчет бандитов мешала ей беспристрастно смотреть на вещи. — Никогда не слышала ничего более нелепого.
— Кошки и ночные кусающие животные могут видеть безлунной ночью, — вставила Люси, — так что какой-то свет откуда-то должен поступать.
— Вы все ошибаетесь, — возразил апокрифик. — Это далекие солнца.
Последовало неловкое молчание. Всем было интересно, что он имел в виду, но никто не осмеливался хотя бы заметить его присутствие.
— Это от… далеких солнц, — сказала старая Кармазинша, внимательно изучая снимок.
Собравшиеся переглянулись, но никто не стал указывать на неблаговидность ее поступка — такое любопытство охватило всех.
— А что еще вы можете сказать? — спросил мой отец.
— Ну… я не уверена, — с сомнением произнесла она, глядя на апокрифика.
— Далекие солнца, — повторил тот, — очень похожие на наше, только на неизмеримо большем расстоянии от Земли. Поэтому они выглядят как точки света, слишком слабого, чтобы homo coloribus его видел.
— Солнца, — повторила старая Кармазинша, и теперь каждый мог законно размышлять над словами апокрифика, — слишком далекие, чтобы мы видели… точки света.
— Звезды? — пробормотала Люси.
Устаревшее слово звучало непривычно для слуха, но все понимающе зашептались. Мы слышали о них, но не предполагали, что можем хоть как-то их наблюдать. Как и пирамиды, толстовки, Чак Норрис, Тарик Ас-Симпсон, Мадонна и Человек Дождя, они когда-то существовали — мы знали об этом. Но не осталось никаких записей, никаких доказательств — эти слова передавались устно от одного к другому, из года в год: эхо утраченного знания.
— Но ведь это не точки, — заметил Обри, — а круги.
— Полукружия. — Госпожа Ляпис-Лазурь настаивала на своем. — Давайте придерживаться фактов.
— Они движутся, — сказал апокрифик, — движутся по кругу в ночном небе. То, что вы видите на снимке, происходит не за одно мгновение, а в течение семи часов.
Старуха воспроизвела сказанное им слово в слово.
Опять настало молчание — мы переваривали услышанное. Я ощутил трепет открытия, трепет познания. А вместе с ним — ощущение невосполнимой потери. Скачки назад настолько уменьшили объем знаний внутри Коллектива, что мы не только были невежественны — мы даже не представляли степень своей невежественности. Звезды, движущиеся в ночном небе, были только малой частью утраченных сведений. Я стоял нахмурившись, чувствуя, что в Коллективе все не так, совершенно не так, как нужно. Всем нам следовало стараться накапливать знания, а не терять их.
— Но почему звезды двигаются? — поинтересовался господин Кармазин.
— А они не двигаются.
— Они не двигаются, — отозвалась Кармазинша.
— Но вы же говорили…
— Это мы двигаемся, — внезапно осенило Люси. — Земля совершает за сутки оборот вокруг своей оси. Если вдуматься, то наше Солнце тоже описывает круг вокруг нас.
Апокрифик кивнул в знак согласия. Все умолкли, осмысливая эти слова.
— Надо сказать, я нахожу это крайне надуманным, — сообщила госпожа Гуммигут, которую явно раздражало, что мы вообще ведем дискуссию. — Известно, что из-за слабоумия старуха Кармазин скоро падет жертвой Д-разновидности. И потом, все сказанное — неправда, потому что центральная точка внутри кругов не двигается совсем.
— Полукружий, — сказала Ляпис-Лазурь.
Апокрифик снова заговорил, а следом за ним и старуха:
— Я предполагаю, что это отдаленная звезда, расположенная в точности на продолжении оси нашей Земли.
В комнате воцарилась полная тишина. Апокрифик изрекал самоочевидные истины с такой недвусмысленностью, что мы все чувствовали себя униженными. Но мой отец повел себя превосходно. Посмотрев в упор на старую Кармазиншу, он заявил:
— Я более двадцати лет посещаю дискуссионные клубы. Все это время я выслушивал лишь непродуманные теории и шаткие предположения. Сегодня мы все получили порцию истинного знания.
— Я принесу рисовый пудинг, — сказала госпожа Охристая и выскользнула из комнаты.
— Может быть, — господин Лимонебо смотрел на старую Кармазиншу, но обращался к апокрифику, — ваш острый ум способен решить еще одну загадку, над которой мы все здесь ломаем голову уже несколько лет?
Апокрифик ничего не сказал, но Обри не успел задать свой вопрос, потому что Люси неожиданно задала свой:
— Что такое музыка сфер?
Апокрифик долго смотрел на нее и наконец с расстановкой произнес:
— Некогда музыка была всем. Она отвечала на все вопросы, удовлетворяла все нужды. Благодаря ей существовали промышленность, транспорт, развлечения. Она давала облегчение и свет, информацию, книги, средства связи, смерть. Она могла даже привести за собой… музыку.
Он зевнул — так, словно устал от всего происходящего, достал из кармана платок, положил туда еды и вышел из комнаты. Прежде чем старушка закончила повторять его ответ, Обри Лимонебо высказал все, что у него накипело на душе.
— Ну что ж, большое вам спасибо, — саркастически обратился он к Люси. — Я только собирался расспросить о вековечной тайне — почему яблоки плавают, а груши тонут! Тут приходите вы и сбиваете с толку его… то есть, простите, ее своими дурацкими гармоническими путями. Это вопрос, я бы сказал, сомнительной важности. Музыка ведет за собой музыку? Что за вздор!
Все затаили дыхание, услышав столь невежливые выражения. Он почти повысил голос — но все-таки не повысил. Люси вперила в него негодующий взор.
— Важность его, может, и спорна, сударь, — ответила она, стараясь придать радушия своему голосу, — но по сравнению с вашим вопросом он бесконечно глубок.
Она грубо нарушала цветовой этикет — Кармазин занимал более высокое положение и был краснее ее, — но все мы были гостями Охристых, а потому ее поведение, вообще-то неприемлемое, осталось безнаказанным.
— А по-моему, все это пустяки и вздор! — заявила госпожа Гуммигут, которая явно не считала нужным быть сдержанной в словах.
Ее поддержала старая Кармазинша, сказав, что интерес Люси к сверхъестественным явлениям — это «молочный коктейль для лентяев». Вероятно, она не сказала бы этого в присутствии госпожи Охристой, и я понял, что Люси с ее гармоническими путями прожужжала уши слишком многим. Люси ничего не ответила — молча встав, она достала из кармана свинцовую пулю и стальную проволоку, взяла с письменного стола кнопку, повесила импровизированный маятник на дверной косяк и вернулась на прежнее место.
— И что это должно доказывать? — спросил Обри, как раз тогда, когда госпожа Охристая принесла сделанный мной рисовый пудинг, а также собственного приготовления бисквит с патокой и крем — «на всякий случай».
— Я ничего не забыла? — спросила Охристая, поскольку из-за невежливых слов Обри в комнате повисло молчание.
Мы все взирали на маятник с диким изумлением. Для Люси было бы не очень хорошо, если бы он сделал то, что делают все маятники, то есть остановился.
— Ваша дочь демонстрирует свою теорию гармонии, — пояснил мой отец, но после восклицания госпожи Охристой: «Кто бы мог подумать!» — мы сосредоточились на десерте.
Разговор вращался вокруг крейсерской высоты перелетов вида Cygnus giganticus и построения птиц в виде восьмерки — что служило этому причиной?
— Порой они летят так высоко, что вообще не похожи на лебедей, — заметила госпожа Кармазин.
Однако лебеди недолго служили предметом беседы — всеобщее внимание было приковано к свинцовой пуле, которая не замедлилась и не остановилась, как следовало ожидать от маятника меньше фута длиной, а все больше раскачивалась.
— Как занятно! — воскликнула госпожа Кармазин; мы подумали в точности то же самое.
Размах колебаний маятника увеличивался — пока свинцовая пуля не стукнулась о нижнюю боковую часть косяка с резким стуком, а вскоре последовал и второй удар — пуля ударилась о противоположную сторону. Качание маятника еще усилилось, и через минуту проволока сделалась невидимой, свинцовая пуля — нечетким полукруглым пятном, а шум — отрывистым стаккато, все нарастающим, пока оно не переросло в непрерывный гул. Кое-кто из обедающих в смятении откинулся на спинку стула.
Деревянный косяк от постоянных ударов дал трещину, проволока порвалась, и пуля отскочила, брякнувшись о буфет, расколола стакан госпожи Ляпис-Лазурь и вылетела в окно, проделав в стекле дырку почти правильной формы.
Люси по-прежнему молчала — да и что было говорить? Обри мужественно пообещал, что он заплатит за ущерб, — в устах рожденного желтым это звучало почти извинением.
— До того как вы спросили, — сказала Люси, — я понятия не имела, как оно работает. Но оно работает.
— Это то, что заставляет работать моторчики, — пробормотал я, основываясь на словах апокрифика о том, что для Прежних музыка была всем, — и зажигаться лампочки, наверное, тоже.
— Как это происходит? — спросила госпожа Кармазин: вопрос, на который никто никогда даже не пытался дать ответа.
— Может, где-то есть гигантский камертон, — предположила Люси, — или несколько связанных между собой камертонов. Они все вибрируют в лад, подпитывая друг друга, и посылают вибрации в окружающий нас воздух.
— Итак, все это колеблется уже пятьсот лет, — заметил мой отец. — Должно быть, камертон просто громадный.
— Колоссальный, — тихо подтвердила Люси.
Настала тишина: все размышляли о вещах, не нашедших пока что объяснения. Например, нагревательные элементы в бойлерах, которые дважды в день на час доводили воду до состояния кипятка, и доявленческие стекла, которые сами собой омывались в полдень.
— Кроме того, — закончила Люси, — я обратила внимание, что в местах с сильными колебаниями парящие предметы поднимаются на два-три дюйма выше. А значит, есть связь между музыкой и тяготением.
После такого представления мы ели пудинг молча. За ним последовал чай с лимоном. Потом госпожа Ляпис-Лазурь рассказала о деле всей своей жизни — исследованиях в области штрихкодов: несмотря на тщательное изучение этого вопроса и продуманные доводы, у нее было куда больше теорий, чем фактов. Она распознала семь вариантов из тридцати одного известного, но все еще не могла правдоподобно объяснить, какое преимущество было у кодов над числами и почему почти все предметы имели их. Речь шла не только о доявленческих артефактах, но практически обо всем — от перпетулита до дубов, ятевео, слизней, плодовых мушек, корнеплодов, даже и до нас самих, ведь на каждом ногтевом ложе левой руки мы носили нечто чрезвычайно похожее. Госпожа Ляпис-Лазурь придерживалась того мнения, что Прежние проводили периодические инвентаризации и нуждались в сведениях не только о том, где лежат товары, но и том, сколько их. Это походило на правду: желание Прежних считать предметы, чтобы контролировать их, было общеизвестно. Она также заметила, что некоторые вещи имели только частичные или «остаточные» коды — нечитаемые пятна на шее у обезьян, например, — а у некоторых их не обнаруживалось вообще: у летучих мышей, яблок, самих штрихкодов и рододендронов. Завершив свое выступление, она сорвала аплодисменты и скромно поблагодарила всех нас, не забыв сказать, что библиотекари очень квалифицированно помогли ей в этих исследованиях.
Остаток вечера прошел не столько в дебатах, сколько в общей болтовне, и к тому времени, как собрание подошло к концу и карточка цвета лайма описала круг, все уже были лучшими приятелями. Даже Салли Гуммигут вела себя сравнительно терпимо — и даже отпустила шутку насчет скрюченного пальца ноги, который Банти нашла в кармане своего передника.
Я добрался до дома за час до выключения света. Отец велел мне не дожидаться его, так как он поможет госпоже Охристой прибраться. Фонарь погас через двадцать минут после того, как я лег в постель. Я немного послушал, что выстукивают по радиаторам. В основном всех интересовали подключение к цветопроводу, приезд цветчика и еще — найдутся ли дураки, достаточно смелые, чтобы отправиться добровольцами в Верхний Шафран? Говорили даже обо мне и о моей попытке спасти Трэвиса прошлым вечером. Мнения разнились: «двинутый», «смельчак», «думаю, у него классная попка».
Болтовню перекрывала книга, которую выстукивала госпожа Ляпис-Лазурь. Теперь, зная, что это она, я различал легкое дрожание ее руки. Я чуть-чуть послушал «Ренфру» перед тем, как заснуть, размышляя, нужно ли сообщить цветчику о Джейн или Джейн о цветчике, а также насколько это хорошая идея — создать Клуб вопрошающих. Еще я думал о том, надо ли заниматься дальше теорией очередей, — и, конечно, о тачке.

Патрулирование границ

3.2.02.58.624: Патрулирование границ осуществляется не реже чем раз в день, частота его определяется особыми распоряжениями. Все обязаны принимать в нем участие.

— Итак, — объявил Циан, — мне нужно хорошее патрулирование, но без глупых происшествий. Не заходите за границы без острой необходимости, а за Внешние пределы — ни при каких обстоятельствах. Нападений лебедей не было уже шесть лет, а бандитов не видели уже лет тридцать — но не думайте, будто из-за этого можно расслабиться. Разбиваемся на те же пары, что и всегда, держим глаза открытыми, не пугаемся мегафауны и отчитываемся звонком из каждой телефонной будки. Господин Лайм просил проследить за рододендронами, растущими вдоль границ. Если увидите всходы, выдирайте их — вы знаете, что рододендроны проникают всюду. Тех, кто патрулирует секторы «Дельта» и «Эхо», доставит в Гармонию и обратно господин Фанданго на «форде». Бурый, ты пойдешь вместе с Дугом в сектор «Фокстрот». Есть вопросы?
— Да, — подал голос какой-то светло-желтый. — Мы вернемся к завтраку? Вы же знаете, что серые сжирают бекон в первые пять минут.
— Кто первым сел, тот первым съел, — напомнил Циан, — независимо от цвета. Это правило. Если не будете долго возиться, успеете попробовать бекон.
— Я слышал, он очень хорош, — сказал кто-то из задних рядов, и, кажется, все с ним согласились.
Шестнадцать патрулирующих стояли позади ратуши, одетые в уличную одежду № 9, без кружков. С тех пор как я получил право голоса в тринадцать лет, я выполнял эти обязанности и знал, какими нудными они могут быть. Лебеди редко приближались к поселениям, а бандиты были слишком осторожны, чтобы показываться на глаза патрулирующим. К тому же, если говорить достаточно громко, они прятались — и становились не вашей проблемой, а чьей-нибудь еще.
Вопросов больше не было. Каждой команде вручили по захватанному экземпляру инструкции, содержавшей подробное описание различных видов лебедей, молний и бандитов, с указанием соответствующей степени опасности и описанием действий в случае их обнаружения. Циан пожелал нам удачи, еще раз велел не выходить за границу и звонить с каждой контрольной точки, а затем оставил нас одних.
— Как ты сегодня, Эдди? — спросил Дуг с дежурной улыбкой.
Он был куда приятнее в общении, чем Томмо, хотя и менее интересен. Казалось, Дугу было суждено приноравливаться к людям, а Томмо приноравливался только к самому себе.
Я сказал, что все в порядке, — то есть неправду. Я так и не решил насчет Джейн и цветчика — кому о ком рассказывать? Безопаснее всего было сделать самое простое, иначе говоря, не делать ничего и надеяться, что все обойдется само собой. План не отличался изобретательностью, зато имел такие преимущества, как простота и традиционность.
Я пошел следом за Дугом мимо домов все еще спящих граждан, затем по неровной пустоши к линолеумной фабрике. По дороге мы болтали, большей частью о семейных делах. Кармазины спускались в цветовой иерархии, но если у Бурых цветовосприятие упало резко, то у Кармазинов снижалось понемногу — примерно на 10 % за поколение.
— Ты всерьез намерен жениться на Виолетте? — спросил я.
— Наверное. — Дуг пожал плечами. — Мне, конечно, не слишком хочется, но Виолетте очень сложно отказать. Когда она предложила полупомолвку, связывающую меня, но не ее, я попытался объяснить, что хочу примкнуть к Хранителям больших образцов и посвятить свою жизнь молчаливому созерцанию цвета. А вышло что-то вроде: «Спасибо, Виолетта, будет просто здорово».
Я рассказал ему о Констанс, и мы обсудили женитьбу на девушках с более высоким цветовосприятием. Пожалуй, я смотрел на все оптимистичнее. Но с другой стороны, Констанс была намного приятнее Виолетты, которая однажды закричала так громко, что разбилась ваза для пирожных — в соседней комнате. 
— Имей в виду, — продолжил Дуг, — если я женюсь на одной из де Мальва, у меня всегда будет много карманных денег и легкая работа на фабрике. Я смогу ничего не делать и размышлять о линолеуме.
Вероятно, меня ждало то же самое, только с веревками вместо линолеума.
— Дуг, — сказал я, думая об апокрифике, — нет ли у тебя джема?
— Конечно есть.
— Из логановых ягод?
Глаза его округлились.
— Если бы! В погребах де Мальва, наверное, есть.
— А они мне не продадут?
Он усмехнулся. Я решил, что ответ отрицательный.
Мы молча перешли реку, миновали фабрику и железнодорожную станцию, после чего зашагали по западной дороге. Впереди, за узкой долиной, высились лесистые Красные Горы. В одной из седловин виднелось большое серое сооружение. Я показал на него Дугу.
— Это комплекс из пяти плотин, возведенный Прежними, — объяснил он. — Здесь все время шли дожди, даже тогда. Вода отсюда до сих пор поступает в Западный Синий сектор по семидесятитрехмильному акведуку. Он такой большой, что когда-то по нему можно было идти, но сейчас там известковый налет в фут толщиной. Плотины видны по пути в Верхний Шафран. Сейчас почти полностью занесены илом.
Дорога сделала крутой поворот вправо, и мы оказались у границы. Она очень напоминала ту, что была у нас в Нефрите: насыпь высотой в тридцать футов, по которой шла частично обрушенная каменная стена. За насыпью тянулась глубокая канава, усаженная колючим кустарником. Все это способно было остановить ринозавра или слона, но не ленивца или прыгучую козу.
Со стороны города у границы стояла телефонная будка, которая из экономии была выкрашена в серый, а не в красный. Двери не было, остались лишь три стеклянные панели. Будка почти на четверть ушла в землю. Но телефон из бакелита был все еще в порядке, оставаясь совершенно сухим и чистым под стеклянным колпаком, который вполне подошел бы и для кекса.
Дуг снял колпак, набрал номер и сказал, где мы находимся. Циан, видимо, был под землей, в Зале отслеживания, где по непреложным, но неведомым причинам продвижение команды обозначалось на большом столе с нанесенной на него картой Приколлектива.
Дуглас вернул на место трубку и колпак, и мы двинулись дальше. Солнце стояло еще низко, прохладный воздух был напоен росой. Время от времени я улавливал какой-нибудь оттенок красного в щедром разнообразии цветов загородной местности. Птицы, которых мы порой вспугивали шагами, высовывали голову из-под крыльев и начинали свою песню.
— Я бы тоже пел, если б мог летать, — сказал Дуг. — А вот там Упавший человек, видишь?
Он показал на пространство, огороженное низкой стеной, сразу за границей, — ровный участок незаросшей земли. Рядом росли два больших дерева гинкго и несколько кустов рододендрона — казалось, будто они обсуждают план вторжения. Я отыскал тропинку и подошел поближе. Пространство насчитывало футов сорок в диаметре, а стенка чуть-чуть не доходила человеку до пояса. Железная калитка не ржавела, так как ее регулярно красили, но выглядела хлипкой, точно паутина. Трава на этом участке была аккуратной и короткой благодаря морским свинкам: когда я открыл калитку, они, моргая, смотрели на меня из своих нор. Внутри помещался Упавший человек. Как и жилец нашего дома, он был плохо объясним в системе тщательно упорядоченных абсолютных понятий, а потому его останки сохранялись нетронутыми: ничего не унесено и — за исключением стены и морских свинок — ничего не добавлено.
Человек вместе со стулом, некогда упав на бок, лежал на земле. От его тела мало что осталось: оно давно истлело, а затем непогода превратила кости в хрустящую белую пыль, кучки которой виднелись там и сям в обгрызенной траве. Тяжелые ботинки были сравнительно целы, как и каска и другие части одеяния — некоторые поблекшего красного цвета. Стул совершенно не напоминал изображенный на вывеске чайной — не кожаный, набитый мягким материалом, а сделанный из алюминия, латуни и хрома, изящной конструкции. Когда-то он был еще и окрашен, но солнце и дожди вернули металлу его уныло-серый цвет. Хотя стул наполовину погрузился в землю и заметно покорежился от удара, он не сильно заржавел.
— И давно он тут лежит?
— Я помню, меня приводили сюда вскоре после того, как он упал, — ответил Дуг, подумав секунду. — То есть лет тринадцать назад.
— Откуда он взялся?
Дуг пожал плечами и показал прямо вверх; это ничего не проясняло.
— Когда вокруг столько неотвеченных вопросов, — сказал он, глядя на часы, — что значит появление странного человека, привязанного к креслу?
— Может быть, еще загадочнее то, что никто не пытается это выяснить, — заметил я. — Что ты думаешь?
— Если думаешь завлечь меня в свой Клуб вопрошающих, — улыбнулся Дуг, — ты не на того напал. Знание, откуда появился Упавший человек, ничего не изменит в нашей жизни. Как и установление того, чем же было То, Что Случилось, или имени седьмого апостола Манселла, или сути «Сокрытых мерзостей».
— Ладно, больше не буду об этом.
Мы вернулись на тропинку и полчаса шагали в молчании вдоль по долине, пока земляная насыпь не свернула к югу. Мы оказались на западной дороге — там, где она пересекала границу и где стояли большие и прочные деревянные ворота, — и остановились, чтобы позвонить. Здесь стояли еще одна телефонная будка, а также противодождевое укрытие и клетка Фарадея, удобно расположенные так, чтобы защищать путников от молнии.
— Теперь можешь позвонить ты, Эдди.
Я снял колпак и связался с Цианом, сообщив ему наши коды и номер будки. Он велел поторапливаться и отключился.
— Мы обошли примерно половину нашего сектора, — сказал Дуг, отхлебнув воды, — и движемся в хорошем темпе. Хочешь посмотреть кое-что очень интересное?
— Ты не станешь синеть?
Он засмеялся.
— А, ты тоже видел этот вставной номер? Нет. Это недолго, выйдем за пределы — и сразу назад.
Дуг открыл ворота, и мы пошли по гладкой перпетулитовой дороге к Внешним пределам. Они представляли собой всего лишь ряд деревянных столбов, вкопанных через каждые двадцать ярдов, на расстоянии пятисот ярдов от границы. Украшенные красным хламом — тем самым обозначался доминирующий в городе цвет, — они подновлялись ежегодно во время празднеств по случаю Дня основания. Формально Внешние пределы были рубежом нашего мира, но полоса земли между границей и столбами традиционно считалась Зоной терпимости, где каждый мог развлекаться с чуть большей степенью свободы. Здесь разрешалось прогуливаться, думать, беседовать, танцевать, прижимаясь друг к другу, устраивать импровизированные пикники, кричать и даже совершать неблагопристойные поступки, больше подходящие для склада шерсти, — лишь бы все делалось с необходимой осторожностью.
Мы дошли до столбов, и Дуг с ухмылкой показал на дорогу.
— Ну как тебе?
Это часто происходило с листвой, иногда — с мелкими зверьками, но чтобы с большим животным, как жираф? Я видел такое впервые. Несчастное создание упало замертво на дорогу, и органопластоидная смесь не стала спихивать жирафа на обочину, решив поглотить его.
— Дорогу в Мрачный Угол почти не прикрывают деревья, — объяснил Дуг, — а покрытие сильно пострадало, когда жгли рододендроны. Оно поглощает все, что только может.
Жирафа пожрали, как опавшие листья, — от него остался лишь силуэт на гладком перпетулите. Ясно были различимы скелет, и на покрытии проступал даже сетчатый узор шкуры. Кости и зубы ломались, и след белой кальциевой пыли тянулся к дорожной разметке.
— Занятно, — сказал Дуг. — Он тут всего шесть дней. Пойдем, нам пора.
Мы миновали ворота, и я рассказал Дугу о внутренней границе у Виридиана — перпетулитовой дороге в десять раз шире этой. Обочины ее залили бетоном, а питательных веществ поблизости не было, и она жадно поглощала любое живое существо, имевшее несчастье ступить на нее: финк-крыс, неосторожных собак и даже птиц, — с пугающей скоростью.
— Похоже, это и вправду опасно.
Я пожал плечами.
— Мы выросли рядом с этим. Внутренняя граница у нас — это действительно граница. Лишь большой глупец или большой храбрец рискнет перебежать через нее, даже в обуви с бронзовыми подметками. Но есть и плюсы — мы не суемся в Великую Южную конурбацию, а бандиты не высовывают носа оттуда. А это что?
Я показал на пару кожаных ботинок, концы которых высовывались из-под эвкалипта, примерно на полпути между границей и пределами. Это выглядело необычно: такие ценные предметы не выбрасывали, а случайно потерять ботинки не так-то просто. Мы подошли, чтобы разглядеть все в подробностях, и увидели, что ботинки никто не снимал — они до сих пор были на Трэвисе Канарейо. Но вряд ли они понадобились бы ему впредь, потому что Трэвис был убит, убит молнией. Не обычной, оставляющей ожоги, а шаровой, которая страшно обезображивает человека. Почти вся голова сгорела, но черты лица все еще оставались узнаваемы. Вокруг него весело жужжали мухи. Руки его уже распухли и лоснились. Он даже не успел выбраться за Внешние пределы.
— Это сильно расстроит господина Циана, — заметил Дуг, морща нос, — в воздухе витал запах гниющей плоти. — Он ненавидит бумаготворчество.
Дуг отправился звонить, а я решил поглядеть на тело вблизи. На противомолниевую защиту тратилась масса времени, энергии и ресурсов, но это была первая жертва молнии, которую я видел воочию, — если не считать предостерегающих снимков, еженедельно помещаемых в «Спектре».
Дыша через рот из-за трупного запаха, я внимательно осмотрел голову. Она была сильно обожжена изнутри и выглядела куда более впечатляюще, чем головы убитых обычной молнией, о которых я читал. Мне стало любопытно. Я поднял палочку и осторожно ввел ее в полость черепа. Наклонившись ближе, я аккуратно нащупал и вынул расплавленный слиток металла размером с шахматную фигурку. Я глядел на него несколько мгновений, соображая, что это такое, а потом быстро завернул его в платок. Потом я оглянулся — Трэвис, насколько я помнил, покидал город со своим маленьким чемоданчиком. Загадка вскоре разрешилась: рядом шла перпетулитовая дорога, и искомое обнаружилось разбросанным вдоль обочины из бронзы.
— Что тут у тебя? — спросил вернувшийся Дуг.
— Смотри. — Я показал на дорогу, где еще виднелись очертания чемоданчика. — Чемодан, должно быть, упал на дорогу. Кожа переварилась, а непоглощаемые предметы оказались на обочине.
Дуг сел на корточки и стал рыться в небольшой коллекции. Кроме латунных частей чемоданчика — застежек, петель, заклепок и таблички с именем владельца — там были несколько монет, коробочка с лаймовым, ременная пряжка, банка сардин, часть дальновида, которая показывала плывущую рыбу, несколько игрушечных машинок, детали каких-то механизмов и две ложки — одна с гравировкой, другая без.
— Как жаль! — воскликнул Циан, приехавший на «форде» вместе с Фанданго через двадцать минут. — Если уж он хотел расстаться с жизнью, почему было не пуститься в экспедицию или заняться поисками цветного мусора?
Он отпустил замечание по поводу смертельной опасности, исходящей от шаровых молний, сделал пометки в блокноте, забрал ботинки, ложки, коробочку и деньги, сказал, что остальное мы можем взять себе по праву нашедших, и полез обратно в машину.
— Чего вы ждете? — спросил он, когда «форд» разворачивался. — Патрулирование не закончено, ребята. Скажите спасибо, что я не снимаю с вас баллы за переход границы.
К счастью для нас, больше происшествий при патрулировании не было. К несчастью для нас, из-за этой задержки сельскохозяйственные рабочие, встававшие рано, съели весь бекон. Циан не проявил к нам никакого участия.
— Если вы хотели опередить серых по части бекона, — сказал он, — надо было оставить Трэвиса завтрашнему патрулю.
Дуг согласился с ним: что такое лишний день для покойника, в конце концов?
Мы разделили между собой вещи Трэвиса. Дуг взял ременную пряжку, я — перочинный ножик. Остальное мы договорились послать его родственникам: они, конечно же, захотят иметь что-нибудь на память о несчастном и узнать, что с ним случилось. Я собирался сказать, что его внезапно убило шаровой молнией, и все. Трэвис лишь по случайности не успел уклониться от выполнения своего гражданского долга — обстоятельства помешали ему.

Шаровая молния

2.5.03.16.281: Учения по молниезащите должны проводиться не реже одного раза в неделю.

После завтрака я направился в фотолабораторию к Северусу и рассказал ему о возможности обосноваться в Смарагде и об условиях цветчика.
— Тысяча?
— Так он сказал.
— Мы вдвоем сможем ее наскрести, но на билет тогда не хватит.
— Как урожай?
— Пятнадцать минус-унций, — сказал он, — намного хуже, чем в прошлом году.
Я велел ему быть в постоянной готовности — вдруг что-то изменится? Он поблагодарил меня за потраченное время. Расставшись с Северусом, я наткнулся на Карлоса Фанданго, который чистил фонарный механизм.
— Ты послал письмо своему пурпурному приятелю? — спросил он, продемонстрировав, как работает механизм.
По словам Фанданго, он требовал постоянного ухода, чтобы фонарь не мигал или, хуже того, совсем не погас. Это было самой тяжкой провинностью для смотрителя.
— Он на совещании по лидерству в Малахите Приморском, — солгал я: если Фанданго окончательно остановится на Берти, он не станет интересоваться другими потенциальными поклонниками, — но я запросил название его отеля. Может быть, завтра.
— Отлично! Ты видел Кортленда? Он хотел с тобой о чем-то поговорить.
Разузнав, где искать Кортленда, я вышел из города на большой луг, где стоял второй по ранжиру восточнокарминский «форд-Т» — пикап, куда более потрепанный, чем седан, если только это было возможно. Вмятины на кузове столько раз выправлялись молотком, что он походил на кожуру печеной картошки, а шины были самодельными, из кусков бросовой резины, умело сшитых при помощи нейлоновых нитей. Фанданго объяснял, что этот «форд» используется для борьбы против шаровых молний. В грузовом отделении на специальной шарнирной стойке был закреплен в полной боевой готовности мощный арбалет, с медным гарпуном.
Рядом с машиной в шезлонге сидел Кортленд. На нем был твидовый костюм в елочку. Сбоку от Кортленда стоял небольшой стол с чашкой чая и печеньем. Чуть поодаль какой-то серый смотрел в бинокль на Западные холмы. Они с Кортлендом, вероятно, получали тройную оплату. Поведение обычной молнии можно было легко предсказать, но шаровая была вещью в себе. Наша команда в Нефрите теряла по молниеборцу почти каждый год. Неприятная работенка.
— Рад, что смог прийти, — сказал Кортленд. — Чаю?
— Нет, спасибо.
— Ну, как знаешь. Престон, мой подчиненный, обалденно его заваривает. Да, Престон?
— Да, господин, — пробормотал тот, не отрывая взгляда от горизонта.
— До того как при каком-то скачке запретили езду верхом, — продолжил Кортленд, — для охоты за молниями использовались лошади. Прекрасный спорт, как говорят, хотя я не верю, что им удалось поймать хоть одну. Это непросто — бросать гарпун на полном скаку, а заземляющие провода все время запутывались между лошадиных ног.
Он негромко фыркнул, затем повернулся ко мне с недовольным видом.
— Томмо говорит, ты не заказал для нас лишний экземпляр линкольна, хотя он устроил тебе поездку в Ржавый Холм.
Я пожал плечами.
— Это нелегко — заказать лишний экземпляр так, чтобы отец не заметил.
— Конечно нелегко, — злобно сказал Кортленд. — Было бы легко, я бы напряг Томмо или достал бы сам.
— Молния! — воскликнул Престон, быстро откладывая бинокль и склоняясь над уровнем, закрепленным на деревянной треноге.
Мы уставились на горизонт. К нам медленно двигался сверкающий белый шар. Кортленд отложил чашку, взял секундомер и планшет.
— Азимут двести шестьдесят два градуса, — объявил Престон, — угол возвышения тридцать два.
Кортленд записал цифры и нажал на кнопку секундомера.
— Пошел! — сказал он и повернулся ко мне. — Так как ты собираешься расплачиваться? Есть у тебя что-нибудь еще? Или мне записать услугу на твой счет?
— У меня есть счет?
— А как же! Причем с отрицательным балансом, потому счет заводится не бесплатно. Стоп!
Секундомер отсчитал десять секунд.
— Азимут двести шестьдесят семь градусов, угол возвышения тридцать шесть, — сказал Престон. — Думаю, она на большой высоте и движется быстро, командир.
— Спасибо, я лучше сам определю. — Кортленд поколдовал с картонным счетным прибором, потом объявил: — Движется быстро, на большой высоте. Приземлится где-то возле Большого Кирпичного, если не погаснет раньше. Так вот, — снова обратился он ко мне, — чтобы расплатиться, ты снова отправишься в Ржавый Холм и соберешь там столько ложек, сколько сможешь. Даже помятая ложка стоит сто баллов на бежевом рынке, а из полусотни ложек две-три окажутся с читаемыми кодами: их можно продать в малонаселенный город. Много налички, добытой законным способом.
Но меня мало беспокоили ложечные калькуляции жадного до денег Кортленда — голова моя была занята другим, и я не мог больше сдерживаться.
— Мы нашли Трэвиса.
Кортленд внимательно посмотрел на меня, затем небрежно спросил:
— Живого?
— Нет.
— Вот досада. Тебе удалось забрать ложки до того, как появились другие?
— Меня больше волновал сам Трэвис.
— Вот что бывает, если принимаешь дружбу людей другого цвета, — упрекнул он меня. — Становишься сентиментальным в ущерб собственной выгоде. А что случилось с ним, кстати?
— Голова наполовину обгорела.
— Хорошая новость для Совета. Можно оправдать чудовищные расходы на молниеотвод.
— Но для Трэвиса-то плохая.
Кортленд пожал плечами. Я показал ему кусочек расплавленного металла из черепа Трэвиса.
— Ты знаешь, что это такое?
— Конечно, — равнодушно ответил он, — это часть несгоревшего магниевого факела. Может, Томмо даст тебе за него четыре балла. Этот парень способен продать оранжевому зеленое.
— А ты не хочешь знать, где я нашел эту штуку?
— Приятель, если тебе нравится рыскать в поисках всякого хлама, то у меня есть дела поважнее.
— Я нашел его в голове Трэвиса.
Кортленд несколько секунд бездумно таращился на меня, но ничего не сказал. Той ночью он вместе с матерью пошел разыскивать Трэвиса, и оба несли магниевые факелы. При помощи вспышки такого факела можно было сымитировать удар шаровой молнии. Гуммигуты утверждали, что не нашли Трэвиса, но, видимо, все сложилось иначе. Кортленд щелкнул пальцами.
— Что-то задумал, Эдвард?
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему ты убил его?
Кортленд поднялся на ноги. Я думал, он сейчас бросится на меня, — но нет, он лишь громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
— Ты наслушался «Ренфру», старина. Убийств больше нет — какой смысл? Зачем нам вообще строить такие планы?
— Не знаю.
— Вот именно. И потом, у тебя есть доказательства? Кто-нибудь видел, как ты доставал это из головы Трэвиса?
Я промолчал, что само по себе было ответом.
— Ты прохиндей, — сказал Кортленд. — Уважаю. Говорят, ты неслабо красный и побудешь немного с нами. Думаю, нам с тобой надо ладить.
— Я не останусь здесь, Кортленд.
Он улыбнулся.
— Так ты и правда не въезжаешь? — Он указал на мой значок «Ищу смирения». — Думаешь, тебя послали сюда из-за того, что Берти Маджента изобразил слона?
— Да.
— А ты поразмысли как следует. Внешние пределы — в них больше смысла, чем ты думаешь. Это место ссылки для тех, кто не сделал ничего против правил, но проявил себя как «потенциально проблемная личность». Когда дело касается «Гармонии», всегда лучше вовремя перестраховаться. Перепись стульев во Внешних пределах — та же перезагрузка, только с маленькой буквы.
По моему телу пробежала дрожь. Да, старик Маджента вовсе не рассердился, когда я подшутил над его сыном, — наоборот, хохотал над этим, кажется, третий раз за всю свою жизнь. А господин Блаупункт, наш синий префект, сказал мне с глазу на глаз, что Берти это заслужил — он болван — и все так считают.
— Это из-за моих предложений по очередям? — тихо спросил я.
— Ага, начал въезжать. Коллектив запрограммирован на сопротивление переменам. Не только в плане технологий и социальной мобильности, но и в плане идей. Улучшение системы очередей не правонарушение, но ты теперь носишь скрытую метку.
— А «один берешь, другой отдаем задаром» тоже скрытая метка?
— И Томмо здесь по тем же причинам. Но его пометили из-за жадности, а не из-за крамольных покушений на нерушимую систему обеденных очередей. Точно не хочешь чаю?
— Точно.
— Постройка летающих моделек, открытие колебаний, чрезмерный интерес к истории, необычные высказывания в Дискуссионном клубе — список длинный. Ты не уедешь отсюда.
— Но я собираюсь жениться на одной из Марена.
— Со временем ты привыкнешь, беспокойство и гнев поутихнут. Большинство людей в Пределах постепенно сдаются и даже выставляют свою нестандартность напоказ с уязвленной гордостью. Через одно-два поколения твои потомки не будут знать, почему они живут здесь, и смогут куда-нибудь переехать. Если только…
— Если только что?
Он порылся в кармане, достал свой кошелек и демонстративно открыл его — так, чтобы я увидел толстую пачку банкнот.
— Твой нелепые утверждения насчет Трэвиса не подкреплены никакими доказательствами. Но я, скажем так, готов проявить щедрость по отношению к тому, кто везде сует свой нос, — для его же пользы. Сколько сейчас берут красные за молчание? Триста?
Я уставился на него.
— Я не продаюсь.
Он вздохнул.
— Ваша неуместная щепетильность становится утомительной, мастер Бурый. Вы собираетесь назвать цену — или мы начинаем долгие и скучные переговоры?
— Я всего лишь хочу справедливости для Трэвиса.
Кортленд снова рассмеялся.
— Тогда удачи. Что есть у тебя? Кусок ни на что не годного металла и скандальная история. Что есть у нас? Префект и старший инспектор, готовые поклясться Словом Манселла, что они ничего не видели и не нашли. — Он наклонился ближе ко мне и тихо прорычал: — У тебя нет ничего, Бурый. Ничего. На самом деле, после того как ты навлек на себя ярость Гуммигутов, у тебя даже меньше, чем ничего.
— Низко и медленно, вест-тень-зюйд! — крикнул Престон, бегом направляясь к «форду». — Двойная!
Действительно, две молнии размером с футбольный мяч вращались друг вокруг друга. Подгоняемые ветром, они плыли между вершин деревьев ярдов за пятьсот от нас. Престон мигом запустил «форд», Кортленд вскочил в кузов.
— Сюда, Бурый, — сказал он, поворачивая тяжелый арбалет по горизонтали и убеждаясь, что медный гарпун прочно сидит на тетиве. — Принеси хоть какую-то пользу!
Поколебавшись секунду, я запрыгнул в кабину — и вовремя. «Форд» наклонился, дернулся и под кортлендовское «ату!» понесся по траве, вниз по склону, к рощице.
— Привет, — сказал я Престону. — Эдди Бурый.
— В первый раз ловите молнию?
Я кивнул. Автомобиль подскочил, заехав в ямку.
— Вам понравится, — сказал он. — У нас тут каждые тридцать семь дней плазменные штормы. С такой регулярностью, что можно строить по ним свое расписание.
Я понизил голос, чтобы Кортленд не услышал, хоть это и было излишним — гудение «форда» заглушало все, кроме криков.
— А Кортленд — он… ну, вы понимаете?
— Опасный? Буйный? Тронутый? Безусловно. А вы, сударь, глупы, как слизень. Обвинять Кортленда и его мать в убийстве? Думаете, они это так оставят?
— В Нефрите, — ответил я, — все соблюдают правила.
— Вы во Внешних пределах, мастер Эдвард. Здесь совсем другой коленкор.
«Форд» промчался через открытые ворота, въехал в рощицу, покружил между деревьев, помял несколько колючих кустов — и наконец остановился. Мы оказались на небольшой полянке, окруженной белыми березами. На ее краю я заметил старый двухрельсовый локомотив, наполовину ушедший в землю и крепко оплетенный корнями могучего дуба. Мы ожидали, что где-то рядом будет плясать двойная молния, но воздух был спокойным, и молний нигде не было заметно.
— Взорвалась? — спросил Кортленд.
— Не-а, — ответил Престон, он пробовал воздух, облизывая губы. — Где-то рядом. Металл обычно их притягивает. — Он кивнул в сторону ржавого локомотива. — Чувствуете?
Теперь, после его вопроса, я чувствовал это: слабое жужжание в воздухе и странный металлический вкус у меня во рту. Я вышел из кабины вслед за Престоном. Мы оба залезли в кузов, где молча ждал Кортленд. Наша с ним стычка оказалась на время позабыта — шаровая молния была куда важнее, и к тому же все мы понимали, что добыча близка.
— Там!
Шелестя и потрескивая, из-за древесных крон медленно выплыли два шара. Кортленд стал настраивать прицел арбалета, а Престон развил бурную деятельность: стал вращать барабан, освобождая провод заземления, затем вбил медный колышек на безопасном расстоянии от «форда». Прикрепив провода, он проорал:
— Давай!
Несколько вещей, казалось, произошло одновременно. Кортленд выстрелил из арбалета, раздалось «дзынь», удерживающий гарпун трос стал быстро разматываться с барабана. Гарпун вошел в соприкосновение с молнией, по тросу к медному колышку побежала яркая вспышка, обозначая перемещение заряда энергии, и с оглушительным звуком — в тональности си-минорного нонаккорда — в земле, на месте колышка, возникла обширная дыра. Я пришел в себя через секунду-другую, но Престон с Кортлендом еще не оправились. Молний было две, и каждая из них теоретически обладала большой разрушительной силой. Я прыгнул в кузов — Престон только начал шевелиться — и помог Кортленду заново натянуть арбалет. Мы вернулись на луг, где вести машину было гораздо легче, и вскоре перегнали молнию, которая смещалась к линолеумной фабрике. «Форд» остановился. Арбалет был теперь полностью натянут, тетива зацеплена за скобу. Кортленд вложил новый медный гарпун, а Престон стал разматывать барабан с проводом заземления.
— Быстрее! — нетерпеливо рявкнул Кортленд.
Шар проплывал у нас над головами с жужжанием, которое скорее ощущалось, чем слышалось. Но Престон замешкался, привязывая провод к колышку.
— Шевелись! — приказал Кортленд. — Помоги идиоту распутать провод!
Я выскочил из кузова и побежал туда, где Престон боролся с заземляющей проволокой. Если бы солнце было в другом положении и тень Кортленда не оказалась справа от меня, я не дожил бы до сегодняшнего дня, чтобы стать жертвой ятевео. Но оно было именно в этом положении, и я мог наблюдать за тенью Кортленда, разворачивавшего арбалет в нашем направлении. Я даже не успел подумать, как метнулся влево. Громкое «дзынь» — и я внезапно ощутил боль в боку, а гарпун зарылся в траву передо мной.
На мгновение я подумал, что он прошел сквозь меня. Я посмотрел на Престона и по выражению его лица понял, что он подумал то же самое. Я помедлил, едва осмеливаясь дышать, потом поднес руку к груди и стал нащупывать предполагаемую рану. Наконец я вздохнул с облегчением, поняв, что мой быстрый бросок в сторону привел к тому, что Кортленд промахнулся: гарпун лишь чиркнул меня по боку и глубоко порезал кожу.
— Силы небесные! — воскликнул Кортленд с изумлением в голосе, которое получило бы первый приз на любом конкурсе драматического искусства внутри Коллектива. — Ты в порядке?
Я встал и обернулся, чтобы поглядеть ему в лицо. Я опять оказался в дураках. Как многому мне нужно было научиться!
— Ты, кусок… дерьма! — В третий раз за свою жизнь я употреблял очень плохое слово. — Ты нарочно!
— Дорогуша, — в голосе Кортленда опять звучала фальшивая озабоченность, — это всего лишь несчастный случай! Охота на молнию — опасное занятие. Ты уверен, что не ранен? Я ужас как беспокоюсь.
Я молча достал платок и приложил его к порезу. Позади нас шар, в который так и не выстрелили, безобидно растаял в воздухе — такое случается часто.
Охота на молнию закончилась, но охота на Бурого, вероятно, только начиналась. Что за ирония судьбы: Кортленд и Джейн, находясь на разных полюсах, объединились в желании сжить меня со света! Было что-то в этом невероятно несправедливое.
— Мастер Эдвард, — прошептал Престон, — будьте осторожны. Гуммигуты будут подкидывать вам под ноги всякое, чтобы вы споткнулись.
Я поглядел на него.
— Подставлять мне ногу? — переспросил я.
— Да. Вы уверены, что с вами все хорошо? Вы как будто… из другого мира.
— Все в порядке, если не считать мстительных желтых. Но спасибо — вы помогли мне решить головоломку с тачкой.
Он сморщился.
— Головоломок с тачками не бывает.
— Бывают.

Глаза и цветчик

1.3.02.06.023: Смотреть на солнце запрещается, каков бы ни был мотив смотрящего.

Я медленно побрел домой, проклиная себя за глупость. Я не только оказался в контрах с самым неприятным семейством в городе, но и упустил выгодную сделку, которая сама шла в руки. Значит, со мной было что-то не так: что-то непонятное в моей голове, толкающее меня к собственной гибели. Сначала Джейн, теперь Кортленд.
Я промыл порез самой горячей водой, которую только смог терпеть, и приложил к ране газету, смоченную в уксусе. Затем, сев на край ванны, я принялся размышлять о своем положении. Салли Гуммигут или Кортленд, а может, и оба по каким-то причинам убили Трэвиса. Само по себе это было немыслимо. Я не видел, как я могу избежать их мести, разве что держать все при себе. Оставалось лишь надеяться, что Кортленд сочтет меня страшно испуганным после своего почти попадания — настолько испуганным, что уверится в моем абсолютном молчании. Если так, он был прав: как он правильно заметил, у меня не было доказательств. Ни одного. Даже мотивы их были мне неизвестны. Бессмыслица, желтые не убивают желтых. Они поддерживают друг друга, заботятся друг о друге — и если надо, лгут друг ради друга.
Я глубоко вдохнул и встал — посмотреть на свое отражение, повернув настенное подвижное зеркало так, чтобы хорошо видеть глаза. Престон предупредил меня, что «Гуммигуты будут подкидывать мне под ноги всякое, чтобы я споткнулся», и это замечание, полезное само по себе, направило мои мысли совершенно в другую сторону. Я споткнулся о тачку в ночь, когда исчез Трэвис, потому что кто-то подкинул ее мне под ноги, и более того — сделал это под покровом темноты.
Мой наставник Грег Пунцетти рассказывал, что теоретически можно видеть и ночью, и хотя это была интересная идея, я особо не размышлял о ней. Ночь была просто ночью: временной пустотой, дырой в жизни. Ничто не происходило, ничто не шевелилось. Время, когда нужно быть в безопасности, быть дома.
Я стал внимательно разглядывать входную апертуру собственного глаза. По самым благоприятным оценкам, она составляла едва-едва одну шестнадцатую дюйма в поперечнике, а значит, пропускала не так много света. Поэтому мы все и видели лучше в яркий солнечный день. Но Грег Пунцетти рассуждал так: поскольку вокруг зрачка располагается обширная область, то, следовательно, физически возможно отверстие большего размера. Будучи знаком с основами фотографии, я знал: чем больше отверстие, тем больше света, тем лучше видно в сумерках.
Удивительно, но это не было чистым домыслом. У многих Прежних на доявленческих снимках и картинах наблюдались странно расширенные зрачки, порождающие «пустой» взгляд, и тот факт, что они могли вполне отчетливо видеть ночью, почти никем не оспаривался. Но большое количество найденных устройств для корректировки зрения заставляло предполагать, что ночное видение становилось возможным за счет четкости восприятия. Вплоть до сегодняшнего дня я считал, что возможность видеть в темноте относилась к утраченным навыкам, вроде скоростного бега на коньках или ча-ча-ча, но нет: кто-то, наблюдая за мной в темноте, когда я пытался спасти Трэвиса, оставил тачку на моем пути, чтобы я споткнулся о нее. Кто-то в городе был способен видеть ночью!
— Эдди? — раздался голос цветчика. Я подскочил с виноватым видом. — Извини. Если ты развлекаешься сам с собой, ты должен, как это принято, петь «Туманно-голубой».
— Я не развлекался сам с собой, я смотрелся в зеркало.
— Тщеславие — отвратительное качество, Эдвард.
— Я смотрел на свои глаза.
Наверное, голос мой звучал неуверенно: цветчик проницательно покачал головой и сказал, что если я захочу поговорить, то найду его на кухне.
Через десять минут я спустился на кухню и обнаружил, что цветчик приготовил мне чай. Даже подумать было страшно, что это за честь. Человек с титулом «его цветейшество» приготовил мне чай! Я сразу же успокоился. Теперь я мог выговориться хоть перед кем-то. Кроме того, решался вопрос, надо ли доносить на Джейн, — раскрыв загадку тачки, я мог кое-что предъявить Глянцу. В конце концов, он повел себя так благожелательно по отношению ко мне, предложив сдавать экзамен для поступления в НСЦ. Но удивительно — тачка его не заинтересовала.
— Вот как? — спросил он, выслушав мой рассказ. — Ты падаешь на тачку, и внезапно люди начинают делать то, чего не делали пять столетий? Ночью ничего не происходит, Эдди, вот в чем дело.
— Тачку не могли оставить там, — объяснил я. — Перпетулит скидывает на обочину все предметы. Я засекал следующим утром.
— Это любопытно, — в голосе его звучало неодобрение, — но к делу, по-моему, не имеет никакого отношения. Если честно, Эдди, я рассчитывал получить от тебя больше информации. Насчет кражи карточек.
Я разочаровал цветчика: мне не хотелось рассказывать ему про Джейн, о которой, он, видимо, уже что-то знал.
— Думаю, Робин Охристый не ставил себе ложного диагноза.
— Согласен, — сказал цветчик. — И все-таки, знаешь ли ты, кто был его сообщником?
— Нет, господин Глянц.
Он вперил в меня взгляд. Он знал: я что-то скрываю. Если бы я сказал ему, что не знаю совсем ничего, он понял бы, что я лгу.
— Не знаю, — добавил я, — пока не знаю. Но есть кое-что еще.
— Да.
— Думаю, кто-то убил Трэвиса Канарейо.
Цветчик поднял брови.
— Это связано с карточками?
— Не думаю.
— У тебя есть доказательства?
— На самом деле нет.
— А что насчет мотивов?
— Пока что думаю на эту тему.
— Есть подозрения против кого-нибудь?
— Против… одного из высокопоставленных желтых.
— Я начинаю думать, что ты из тех, кто затевает большие дела с малыми средствами.
То есть он счел меня лжецом.
— Послушай, не хочешь ли ты сказать мне чего-нибудь еще?
На беду, именно в этот момент Джейн открыла дверь черного хода. Судя по выражению ее лица, она слышала последнюю фразу цветчика. Две чашки чая и непринужденное сидение за кухонным столом тоже о многом говорили.
Я поднял глаза. Джейн дважды моргнула. Если она была удивлена или разгневана, то никак не показала этого.
— Прошу прощения, ваше цветейшество, — почтительно сказала она, — я снимала выстиранное белье. Я вас не побеспокоила?
Цветчик взглянул на нее. Вряд ли Джейн до этого сильно привлекала его внимание. Он улыбнулся ей — вежливо, как решил я, покровительственно — как, вероятно, показалось Джейн.
— Как твое имя, дорогая?
— Джейн, ваше цветейшество.
— Джейн, а тебе говорили, что твой носик просто очарователен?
Брови ее тут же дернулись.
— Люди стараются об этом не говорить, — медленно произнесла она. — Не знаю почему.
Цветчик заметил, что, живи он здесь, он очень часто делал бы комплименты ее носу. Джейн двусмысленно ответила, что со временем он, возможно, стал бы считать по-другому. Тогда Глянц сказал, что в его шкафу есть несколько рубашек, требующих глажки. Она вежливо присела и удалилась.
Я хотел было сказать что-нибудь так, чтобы Джейн услышала это и не тревожилась, но цветчик предостерегающе поднял палец — «молчи». Когда Джейн уже была наверху лестницы, судя по звуку шагов, он сказал:
— Серые — известные сплетники и любители совать всюду нос. Ну как, есть у тебя еще что-нибудь?
— Ничего достоверного, ваше цветейшество. Но я буду настороже.
— Молодец. А свои ночные фантазии оставь при себе, ладно?
Я не остался дома. Мне не хотелось сталкиваться с Джейн — вдруг она решила, что я донес на нее? Надо помнить, что мне не хотелось также натыкаться на Гуммигутов. Вероятно, лучшим вариантом на тот момент было затеряться в толпе или же запереться в чулане. Я сложил вместе вещи Трэвиса и написал на пакете его почтовый код, посчитав, что по его последнему адресу он, скорее всего, проживал с родственниками. Когда я протянул пакет госпоже Алокрово, она вручила мне телеграмму. То был ответ Констанс на стихотворение, написанное Джейн.

ЭДВАРДУ БУРОМУ РГ6 7ГД ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ОТ КОНСТАНС МАРЕНА СВЗ 63Х НЕФРИТ НАЧАЛО СООБЩ МАМА И Я ГЛУБОКО ТРОНУТЫ ТВОЕЙ ПОЭЗИЕЙ ТЧК ИЗВИНИ ЧТО НАЗВАЛА РОДЖЕРА ГЛАВНЫМ ПРЕТЕНДЕНТОМ РЕШЕНИЕ ЕЩЕ НЕ ПРИНЯТО ТЧК ОН СМЕРТЕЛЬНО СКУЧНЫЙ ТЧК СТРАШНО ВЗВОЛНОВАНА ТЕМ ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ВИДЕТЬ МНОГО КРАСНОГО ТЧК ОТЕЦ УКЛОНЧИВ НАСЧЕТ ТОГО СКОЛЬКО КРАСНОГО НУЖНО ДЛЯ ЖЕНИТЬБЫ РАЗВЕ ОН НЕ ЗАНУДА ЗНАК ВОПРОСА ЛЮБЛЮ ТВОЯ КОНСТАНС ЦЦЦЦЦЦЦЦЦ КОНЕЦ СООБЩ

Отличная новость — значит, теперь я главный претендент! И сверх того — подпись: «Люблю твоя Констанс» — и целых девять поцелуев! Я был сражен наповал. Правда, затем госпожа Алокрово объяснила, что девять «ц» стоят столько же, сколько две.
Я вернулся домой, убедился, что Джейн там нет, аккуратно положил телеграмму в свой чемодан и на полчаса спрятался под кроватью, прежде чем начать занятия спортом. Новость от Констанс немного подбодрила меня, но не так сильно, как мне хотелось бы. Кортленд дал понять, что я не уеду отсюда, но он не знал Марена — если уж они чего-то хотели, то обычно добивались этого.

Хоккей с мячом

1.1.19.02.006: Занятия командными видами спорта обязательны, поскольку формируют характер. Формирование характера есть основная цель командных видов спорта.

Три игровых поля располагались на плоском участке земли между городом и рекой, откуда открывался вид на Зеленую комнату. Здесь стояли два деревянных павильона, раздевалка, крикетное табло, сиденья в несколько ярусов и несколько экранов на колесиках, тоже для крикета. Когда-то они были ярко окрашены, но цвета за долгое время поблекли, и сейчас остались лишь пастельные тона — краска потрескалась и съежилась, как пересохшее дно озеро.
Из трех полей наилучшее предназначалось для крикета; из соображений экономии зеленым были выкрашены только участки, ограниченные линиями. Два остальных поля были отведены для хоккея с мячом и футбола — относительно плоские и очищенные от овечьих катышков, они тем не менее требовали катка и посева новой травы. Но в целом здесь было скорее мило — этакое пространство для любителей-энтузиастов. И если бы не слабый запах горячего масла, доносившийся через поля с линолеумной фабрики, общее ощущение было бы вполне приятным.
Я пришел поздно — отчасти надеясь, что пропущу отбор и окажусь на скамейке запасных, отчасти из нежелания встречаться с Джейн или Кортлендом. Оба они уже были там и угрожающе смотрели на меня. Вот необычный выбор: кого я боюсь больше? Наверное, Джейн — она была на противоположной стороне. Несчастные случаи на поле происходили редко, но квалифицировались как «случайности» и не влекли за собой снятия баллов — но только если это приключилось во время игры, а жертва была с мячом. Я мог избежать нападения со стороны Джейн, не завладевая мячом. Но ведь какой-нибудь идиот всегда мог отпасовать мне.
Мои надежды остаться запасным рассеялись. Томмо дал мне полосатую футболку, а Кортленд — клюшку, пожелав мне удачи настолько сердечно, что я мог лишь сделать вывод: он подразумевает прямо обратное.
Капитаном девушек была, разумеется, вечная отличница Виолетта де Мальва. Она смерила меня взглядом — очевидно, не забыв, какую грабительскую цену я назначил за банан.
— Рада, что ты соизволил-таки явиться, — сказала она. — Хотя это ничуточки не поможет вам избежать унизительного поражения.
— Что она имеет в виду? — спросил я Дуга, когда Виолетта вернулась к девушкам, чтобы ободрить их перед игрой.
— За всю историю хоккея с мячом в Восточном Кармине парни никогда не побеждали девушек, — ответил он довольно весело. — Мы бегаем по полю, уворачиваемся от этих проклятых клюшек и сдаемся при счете десять — ноль.
— Ух! — вырвалось у меня. — Не хотел бы я быть капитаном этой команды. — Все обратили взгляды в мою сторону, затем окружили меня, поселив во мне чувство крайней тревоги. — Вот ведь хрень какая. Это я капитан?
— Кто приходит последним — тот и капитан, — объяснил Кортленд с неприятной ухмылкой. Внутри у меня ёкнуло. Я понял, что надо было не приходить вообще. — Ты, наверное, можешь кое-чем нас удивить. В Зеленом секторе с теорией лидерства получше, чем у нас.
— Слушай, я никогда не был капитаном хок…
— Уже придумал стратегию игры? — спросил Дуг.
Я понял, что возражать бесполезно. Решение насчет меня принято, и жаловаться или отговариваться будет просто неспортивно.
— Стратегия? — пробормотал я. — Вот, например: попробовать попасть в их ворота и стараться получше защищать свои.
Эта идея — явно дурацкая — была встречена смехом.
— У нас что, на несколько игроков меньше? — спросил я, оглядываясь.
У девушек была полностью укомплектованная команда из одиннадцати игроков, трое запасных плюс тренерский штаб и многочисленные болельщики. У нас же насчитывалось от силы семь человек, а из зрителей присутствовали только мой отец и Северус, последний — лишь для того, чтобы запечатлеть победивших девушек.
— У некоторых наших игроков есть давние споры с девушками из той команды, — объяснил Дуг. — И при выборе между сильным ударом по яйцам и штрафом в десять баллов за неучастие в игре я знаю, что они выберут.
— Верно. — Виолетта подкралась к нам, как терьер к стае испуганных крыс. — И кто из вас, безнадежных лузеров, назначен капитаном?
— Я, — был мой ответ. — Мы не можем играть, потому что мы в меньшинстве.
— Трусость наказуема, — сказала она. Со стороны девушек послышался хохот. — Значит, вы сдаетесь? Или будете мужчинами и сыграете в меньшинстве?
Я уже собрался сдаться, но надо было объясниться с Джейн.
— Согласно правилам, мы можем взять одного игрока из вашей команды, — сказал я.
— Отлично! — воскликнула Виолетта. — Берите эту неуклюжую клушу.
Она показала на несчастную Элизабет Золотти, которую вычеркнула из списка друзей ради меня. Та сидела на скамейке запасных с подавленным видом.
— Нет, пожалуй, мы возьмем ее.
Я указал на Джейн.
Она холодно посмотрела на меня: ведь она мне доверилась, не стала скармливать меня ятевео, а теперь я предавал ее ради цветчика — по крайней мере, так она думала.
— Ни в коем случае, — отрезала Виолетта. — Джейн наш самый агрессивный… то есть наш лучший нападающий. Берите Лиз.
— Нет, Виолетта, я выбираю ее.
Я повернулся к Дэзи, судившей матч, и та решила вопрос в мою пользу. Виолетта свирепо посмотрела на меня. Джейн шагнула вперед. С моей стороны то был правильный ход: теперь Джейн не могла на законным основаниях убить меня, ведь мы играли в одной команде. Даже слишком жесткий удар вызвал бы множество вопросов.
— Умно, — прошипела она, проходя мимо меня, — но это тебя не спасет.
Парни отвернулись, когда Джейн стала переодеваться — снимать футболку в горошек и надевать полосатую. Девушки выглядели озабоченными, осознав, что могут проиграть в этом году, а наш боевой дух, наоборот, поднялся. Один только Кортленд казался не особенно довольным и смотрел на Джейн презрительно — как и все желтые на нижестоящих.
— Шутки в сторону, — объявила Виолетта. — Цветоподборщика вызвали?
— Он у боковой линии.
Я выругался про себя: отец не пришел вовсе поддержать меня — он выполнял свой профессиональный долг! Виолетта наставила на меня палец.
— С какой стороны вы хотите начать проигрывать?
— В первой половине мы будем играть против солнца.
— А второй половины и не будет, — заметила Виолетта.
Девушки вновь расхохотались и, сгрудившись, принялись обсуждать тактику игры. Мы последовали их примеру.
— Хорошо, — сказал я, — кто у нас лучшие игроки?
Джейбс, Кейт и Кортленд подняли руки, Джейн тоже.
— Тогда вы будете нападающими. Я хочу…
— Давай, красный, шевели мозгами, — перебила меня Джейн. — Никто, кроме Виолетты, не осмелится отобрать мяч у Гуммигута. Он наш единственный стоящий игрок.
Возразить ей никто не смог.
— Поэтому, если у кого-то из наших окажется мяч, — продолжала Джейн, — он пасует Кортленду. А так как Виолетта будет нападающей, Джейбс и Кейт должны как можно чаще быть возле нее и фолить на ней, когда Дэзи не видит. Я буду атаковать. Остальные просто пытаются преградить путь соперникам.
И она пошла в конец поля.
— Итак, новый план, — начал я. — Делаем, как сказала Джейн. Я совсем не умею играть и потому вместе с Джейн иду в атаку. Берегите ноги и старайтесь изо всех сил. Не нужно ни резких движений, ни самодеятельности. Пусть нас отделают, но мы устроим спектакль для самих себя.
Послышался сдержанный гул одобрения, и каждый пошел на свое место. Я нагнал Джейн, которая молча смотрела в землю. Согласно жребию, девушки разыграли мяч — и всего через восемь секунд забили свой первый гол.
— Констанс ответила мне, — сказал я. — Твое стихотворение вызвало восторг.
— У меня гора с плеч свалилась, красный. Я заснуть не могла всю ночь, думая, ждет ли вас несчастье, которого вы заслуживаете.
Ее ирония странным образом нравилась мне все больше и больше. Но Джейн не намеревалась вести пустую болтовню. Она немедленно набросилась на меня:
— Что ты сказал цветчику?
На этот раз я не почувствовал сильного испуга. Может быть, я уже начал понимать ее лучше.
— О тебе — ничего. Я только изложил ему свои идиотские теории. Но, честно говоря, я в недоумении и не знаю, кому доверять.
— Можешь доверять мне.
— Могу ли я? И Робин, и Зейн мертвы. Цветчик говорит мне, что речь тут идет о сумме в двадцать тысяч баллов. Ты замешана в этом деле, его цветейшество ищет именно тебя. И вот что я хочу спросить: ты причастна к смерти Охристого?
Я впервые видел ее по-настоящему растерянной.
— Нет. Вообще нет. Смерть Робина никому не приносила выгоды. Это было худшее, что могло случиться с этим городом и его жителями.
— Так кто же его убил? Только не говори, что он «ловил лягушку» или поставил себе ошибочный диагноз.
Она потупила взгляд и ответила уже спокойнее:
— Не знаю. Хотела бы знать, но не знаю. Меня мало что пугает, но те, кто добрался до Охристого, — они меня пугают.
— Не думал, что ты способна чего-нибудь испугаться.
— Ты же не знаешь всего.
— Уже лучше. За сутки до этого ты считала, что я не знаю ничего.
К Джейн вернулось самообладание, и следующая ее фраза прозвучала с обычной жесткостью.
— Что ты выяснил о цветчике?
Прежде чем я осознал, что делаю, я рассказал ей все. Умом я понимал, что мне надо выбирать между ней и цветчиком. Но подсознательно я все время был на стороне Джейн.
— Он знает, что в торговле карточками участвовал кто-то третий. Больше его ничто не волнует. Я сказал ему, что кто-то в городе способен видеть ночью, но это мало его заинтересовало.
— Что? Что ты ему сказал?
— Что в городе…
— Я слышала. Кто-то способен видеть ночью. С чего ты так решил?
Я рассказал про тачку, но Джейн не впечатлилась, как и цветчик.
— Что ты ему еще сказал?
— Только то, что смерть Охристого выглядит подозрительно. И что Трэвиса убили.
Джейн печально покачала головой.
— Послушай меня, — сказала она. — Похоже, ты более-менее нормальный парень… для красного. Считай свои стулья — и домой. Ты получишь свой билет, неважно как, но получишь. Все эти вопросы не принесут тебе ни ума, ни опыта, не сделают тебя лучше. Они приведут тебя к смерти, вот и все.
— Это ты так заботишься обо мне?
— Совсем нет. Я играю в затяжную игру, и рано или поздно мне от тебя может потребоваться услуга. А мертвые не оказывают услуг.
— Зачем было говорить мне это? Лучше бы я думал, что ты обо мне заботишься.
— Ты слишком взрослый, чтобы с тобой нянчились, красный. Твой.
— Что?
— ТВОЙ!
Поразительно, но мяч катился к нам. Я ударил по нему в сторону ворот противника, где, словно по волшебству, уже поджидала Джейн. В воротах стояла Имогена Фанданго, но шансов у нее не было. Мяч пролетел мимо Имогены так быстро, что она его даже не увидела. Раздался свисток, и борьба остановилась. Один лишь Томмо продолжал схватку с Касси и, кажется, был готов уступить. Но тут Дэзи засвистела в четверти дюйма от их ушей, и оба прекратили возню, хотя еще какое-то время ворчали и огрызались.
— У тебя есть новая идея в плане стратегии, — сказал Кортленд, когда мы собрались, чтобы посовещаться.
Мы потеряли Джейбса, которому мой отец, стоя на бровке, накладывал шов, — но численность команд никого уже не волновала.
— У меня?
— Да. И вот какая: я — нападающий, остальные все прикрывают меня. Томмо, ты хватаешь Дэзи и отбираешь свисток. Как только я оказываюсь с мячом, вы защищаете меня, как можете. Серая…
— Джейн.
— Прекрасно. Джейн прикрывает меня справа, потому что никто не посмеет на нее напасть. Кейт, ты будешь слева от меня, потому что тебя можно бить сколько угодно и тебе ничего не будет.
— Ладно, — согласился Кейт.
— Идет, — одобрил я: план был хорош, хоть и против правил. — А я что делаю?
— Ничего, — прорычал Кортленд. — Ты отдуваешься за всех.
— Эй, — вмешалась Джейн, — а надо ли? Бурый, конечно, тряпка, но он гость в нашем городе.
Кортленд проигнорировал ее, и все пошли в центр поля.
— Что такое? — спросил я Томмо, когда он проходил мимо. — Как это я отдуваюсь?
— Ты что, не знал? — хихикнул Томмо. — Капитан несет полную ответственность за мошеннические действия команды. А так как у тебя полно баллов, мы можем мошенничать сколько угодно. И еще вот что: по-моему, Кортленд серьезно зол на тебя, да и я тоже тобой недоволен. Ты соврал мне. Ты соврал всем нам.
Я был огорошен. Между тем с центра поля донеслись звуки ударов, и игра возобновилась. Через секунду Кортленд понесся вперед, Дэзи лишилась своего свистка, и началась драка.

Снятие баллов и Виолетта

2.3.09.23.061: Сутулиться не разрешается ни при каких обстоятельствах.

— Две сломанные ключицы, три вывихнутые лодыжки, две треснувшие берцовые кости, синяки без числа, наполовину оторванный палец, у Джеффри Пюса — множественные переломы бедра, у Люси — ухо, которое пришлось пришивать обратно.
— Насчет уха я могу объяснить. Она сидела на скамейке запасных и…
— Тихо, Бурый. — Главный префект де Мальва закрыл доклад и посмотрел на меня. — Ради Манселла, что ты, по-твоему, делал? Возглавлял легион карателей, посланных, чтобы не допустить мародерства бандитов?
Все это происходило через полчаса после окончания матча. Мы с Виолеттой стояли в префектских помещениях, чтобы дать отчет о своих действиях. Игра переросла во всеобщую свалку; дальше дела пошли еще хуже. Дэзи сломала Томмо палец, чтобы вернуть свисток, и дула в него с такой силой и так долго, что упала в обморок. Северус сохранил присутствие духа и сделал фото, запечатлев навеки беспрецедентное событие. Драка прекратилась, лишь когда я загнал мяч за ограду Зеленой комнаты, куда никто не осмеливался войти. Из игроков избежали серьезных травм лишь те, кто проявил сообразительность и разбежался кто куда. Обе команды пострадали примерно в равной степени, и виной большинства травм был Кортленд. Он набрасывался на каждого, с кем имел счеты, — то есть, как я понял, почти на всех, — зная, что я, как капитан, понесу за все ответственность. Он мог бы напасть и на меня, но не стал; думаю, он хотел видеть мое унижение и снятие с меня баллов, прежде чем осуществить свою месть.
Виолетта сидела рядом со мной как соответчица. Команда девушек тоже решила наплевать на правила и бросалась на все, что движется. Приблизительно то же самое они делали и раньше, только под прикрытием свистка.
Де Мальва сидел на помосте; ниже полукругом расположился Совет. Во время его речи члены Совета строили гримасы, качали головой и издавали в наш адрес обвиняющие возгласы. Мы с Виолеттой были в грязи и в крови: я отделался синяками, у нее на макушке была рана с наскоро наложенным швом. Волосы девушки, еще утром выглядевшие идеально, теперь были заляпаны кровью.
— Пюс полностью выздоровеет где-то через месяц, — сказал практичный Циан, — а каждый нерабочий день — потеря для Коллектива. Ключица Финбара Гардении распорола ему кожу, он может остаться кривобоким на всю жизнь. Что ты скажешь на это?
— Простите? — Я опять погрузился в мысли о тачке.
— Я спрашивал, — гневно повторил де Мальва, — что ты думаешь о травмах?
— Могло быть намного хуже, если бы я не внедрил свою систему приоритетов в очереди, — ответил я, поддавшись внезапному порыву.
— Мы еще доберемся до твоей системы, — пролаяла Салли Гуммигут, угрожающе глядевшая на меня с того момента, как я вошел, — и помни, где ты находишься.
— Виолетта, — де Мальва повернулся к своей дочери, — тебе ничего не хочется сказать?
— Команда девушек просто защищалась, — промолвила та невинным голоском. — Парни как с цепи сорвались. Мы никак иначе не могли избежать тяжелых травм.
— Мы примем это во внимание, — сказал ее отец, — но свидетели утверждают, что обе команды начали драку после свистка. И твоя команда нанесла почти столько же повреждений, сколько команда Бурого.
— Обычное дело, — ответила та. — Парни против девушек — это всегда несколько сломанных голеней и одно-два сотрясения мозга.
— Предположим, — сказала Салли Гуммигут, изучая Книгу правил в поисках указаний относительно драк на поле, — но это допускается, лишь когда мяч в игре. После свистка Дэзи, который был проигнорирован, вы лично отвечали за свои команды.
— Мы особенно разочарованы твоим поведением, Виолетта, — добавил Смородини. — У Бурого ветер в голове, и он приезжий. А вот тебе следовало быть осмотрительней.
Я видел, что Виолетта кипит от злости — но молча. И она, и я знали, кто всему виной, но правила были правилами, а Кортленд был неприкасаем. Нам оставалось лишь принять то, что нас ожидало. Сначала я не понял, почему Джейн тоже ввязалась в схватку, но потом сообразил: если Кортленд хотел причинить вред мне, то она — префектам. Инцидент вошел бы в годовой отчет и — что важнее — лишил бы префектов премии за спокойствие, выдаваемой Главной конторой. Год без единого случая агрессии поощрялся десятью тысячами баллов, которые делились по скользящему тарифу между префектами и городом.
Циан велел нам обоим подождать за дверью. Мы встали, виновато поклонились и вышли из зала.
— Голова садовая, — сказала Виолетта, как только дверь за нами закрылась. — Я всерьез намерена заставить тебя заплатить за это.
— И как же именно? Выгонишь меня из оркестра?
— Для начала. — Ей было досадно, что я первым делом подумал об этом. — Потом я подучу своих многочисленных близких друзей не участвовать в твоей переписи стульев. Твое пребывание здесь окажется бесполезным времяпрепровождением без моего добросердечного покровительства. И еще, — прибавила она, — я вычеркиваю тебя из списка друзей. Надеюсь, ты убит горем.
— У меня есть восемьдесят семь поводов для беспокойства посильнее этого, — возразил я, — начиная с заварного крема без желтого красителя.
Виолетта прищурилась и раскатисто фыркнула. Дверь открылась, и госпожа Гуммигут объявила, что мы можем войти. Мы вернулись в зал и сели там, где нам указали.
— Есть ли у вас что сказать, прежде чем мы назначим наказание, мастер Бурый? — спросил де Мальва.
— Мне нет оправданий, господин префект, — пробормотал я. — Я буду ревностно работать над собой.
— Виолетта де Мальва?
— Это заговор против меня, — выпалила она, показывая в мою сторону. — Я ведь хорошая. Все хотят стать моими друзьями. Я никогда бы не сделала ничего такого, что…
Но она действовала на нервы даже своему отцу, который поднял руку, призывая ее к молчанию.
— Виолетта де Мальва, — начал он, — мы до глубины души разочарованы тем, что ты не сохранила контроль над своей командой по окончании игры. Как уважаемая всеми пурпурная, ты должна была подавать пример другим. Однако мы приняли во внимание твои многочисленные добрые дела, совершенные ради блага сообщества, и просьбы о смягчении наказания, поступившие от многих достойных членов Коллектива. Ты будешь оштрафована на… сто баллов.
Виолетта выглядела потрясенной. Я-то думал, она выйдет из этой переделки без ущерба для себя. В какой-то мере так и вышло. У нее, должно быть, имелось вдвое больше баллов, чем у меня, и масса возможностей приобрести еще. Если с меня тоже спишут сотню, не так все ужасно: для гражданства достаточно.
— Эдвард Бурый, — продолжил де Мальва голосом, каким обычно возвещают об эпидемии плесени, — мы считаем тебя главным ответственным за эту потасовку. Твои просчеты в оценке ситуации, неспособность удержать контроль над своей командой и недостаточные лидерские качества привели к ужаснейшей из драк на поле в истории нашего города. Ты будешь оштрафован на… двести баллов.
Я облегченно вздохнул. Это было плохо, но у меня до снятия насчитывалось почти тысяча триста баллов. Теперь осталось тысяча сто — достаточно для гражданства. Я все еще мог жениться — привилегия тех, кто проявил себя как достойный. На этом нас можно было и отпустить — но нет.
— Сверх того, — сказала Салли Гуммигут, — мы считаем, что твое вмешательство в изящное построение восточнокарминских очередей нарушает порядок. Правила часто действуют непостижимым для нас образом, и необдуманные поступки, которые на первый взгляд приносят пользу в краткосрочном плане, могут иметь непредвиденные последствия и подрывать единство Коллектива.
— К счастью для тебя, — добавил де Мальва, — ты подал заявку на применение стандартной переменной, и, согласно правилам, мы не можем лишить тебя баллов.
При этих словах я, наверное, улыбнулся — и, пожалуй, это было ошибкой.
— А сейчас, — объявил Смородини, — мы переходим к самому серьезному из обвинений против тебя.
Я оглядел всех префектов по очереди. Все мои возможные прегрешения были легко отрицаемы и труднодоказуемы. Префекты могли вести себя сколь угодно сурово, но им следовало быть справедливыми и уважать процедуры. В противном случае я мог подать жалобу третейскому судье в соседнем городе, и префектам самим угрожало бы снятие баллов.
— С сожалением извещаю тебя, — с иронией продолжил Смородини, — что последний кролик умер. Не от старости, как все ожидали, а поперхнувшись слишком большим листом одуванчика.
— Очень плохо, — негромко произнес я, чтобы заполнить воцарившуюся в зале неестественную тишину. Потом я все понял, и сердце мое упало. — Когда он умер?
— За день до того, как ты был в Гранате, — с расстановкой произнес де Мальва. — Если бы ты побывал у его клетки — как ты утверждаешь, — то сам узнал бы об этом.
— Ты солгал нам! — завизжала Виолетта. — А говорил, что он меховой, с зубами, с беленьким хвостиком! Я так разочарована!
— Мы все разочарованы, — сказал де Мальва, — и, если честно, Эдвард, твой отец разделяет это чувство. Ты говорил всем в городе, что видел кролика, даже ученикам на уроке. Это постыднейший обман. Надеюсь, больше в своей жизни я такого не встречу.
Я опустил голову. Все это было правдой. Я солгал. Но последним ударом стала копия телеграммы, которую я послал Фентону, своему лучшему другу, указав фальшивый таксономический номер кролика. Ложь — это плохо, но незаконное обогащение хуже во много раз. Я попал в серьезную переделку.
— Отрицаешь ли ты обвинения? — спросил де Мальва.
Я не мог их отрицать, о чем и сказал. Вследствие этого меня дополнительно оштрафовали на чудовищную сумму — шестьсот баллов; всего, значит, на восемьсот. Для любого с чуть меньшими накоплениями это повлекло бы за собой перезагрузку. Мне она не угрожала — у меня оставалось чуть меньше пятисот. Но необходимо было в любом случае иметь больше тысячи, чтобы вообще помышлять о женитьбе на Констанс. Даже со сверхурочной полезной работой и без новых неприятностей мне потребовалось бы добрых три года. А Констанс была не из тех девушек, что привыкли ждать. Хуже того, я надеялся, что результаты теста Исихары окажутся положительными и отец Констанс пришлет мне билет на предъявителя. Теперь мне просто позарез надо было выбраться отсюда.
Я снял значок «1000 баллов» и отдал его де Мальве.
— Тебе также полагается носить это в течение месяца.
Смородини вручил мне значок с краткой надписью «Лжец». С глубоким вздохом я пришпилил его к лацкану, прямо под значком «Ищу смирения». До того я лишь однажды носил значок «Лжец», и мне это не понравилось.
Моей первой мыслью было: «Как вернуть потерянные баллы?» Я подумал о Кортленде: может, заказать ему-таки лишний линкольн или привезти ложки из Ржавого Холма? Но мне не хотелось больше ввязываться ни в какие затеи, связанные с нарушением правил. Кроме того, это принесло бы мне лишь наличные баллы, а не те, что записываются в книжку и идут в счет. То, что я сказал затем, удивило меня самого.
— Я возглавлю экспедицию в Верхний Шафран, — заявил я громко и решительно.
— Мы согласны, — тут же сказал де Мальва, чтобы я не успел передумать. — Оплата — сто баллов, как было сказано.
— Я не пойду меньше чем за шестьсот.
Мое неслыханное требование префекты встретили взрывом хохота.
— Вот нахал! — воскликнул Циан.
— Неблагодарный! — добавил Смородини.
Голос Салли Гуммигут перекрыл все прочие звуки:
— Мы не вступаем в сделку со лжецами!
Де Мальва, однако, проявил больше сдержанности:
— Значит, по-твоему, ты заслуживаешь шестисот баллов, Эдвард? А почему?
Я выпалил не задумываясь:
— Я почти что альфа-красный. Все мы знаем, что посылать малоценных низкоцветных на такую разведку — значит попусту тратить время. Даже если там много красного, они никогда не увидят его.
Префекты стали беспокойно переглядываться. Если я был альфа-красным, мое требование оказывалось вполне осмысленным. Да, я мог видеть только один цвет, но, по крайней мере, это дало бы представление об общем объеме цветных предметов. Самое же главное заключалось в том, что от Верхнего Шафрана зависело благополучие Восточного Кармина, и префекты это понимали. А раз судьба экспедиции в Верхний Шафран зависела от меня, то со мной приходилось договариваться. С моей стороны то был блистательный план — если не принимать в расчет почти неминуемую смерть, ждавшую меня.
— Ты еще не проходил теста Исихары. Твое цветовосприятие не определено, — заметила Гуммигут. — Разве мы можем быть уверены, что ты опять не лжешь?
Я оглядел зал, в котором помещались не только семьсот восемьдесят два тома «Слова Манселла» (полная версия), но и бесчисленные полки с несданными в переработку предметами. Эти артефакты из Прежнего времени были слишком яркими, чтобы легально хранить их, и одновременно слишком совершенными, красивыми или редкими, чтобы их расплющили, сдавили, раскатали для дальнейшего обогащения. Вообще, они хранились здесь лишь благодаря уловке, занесенные в журнал находок как «ожидающие сортировки».
Просмотрев вещи, я обнаружил одну, нежнейшего красноватого оттенка, — молочник, блестевший на полке с блестящей керамикой серого цвета, — и сказал об этом. Все взглянули на Смородини. Тот нахмурился.
— Я вижу лишь легчайшую красную дымку, — сообщил он, — а у меня семьдесят один процент.
Все уставились на меня. Я сам был удивлен. С цветовосприятием выше 71 % можно было стать префектом.
— Платите ему шестьсот баллов, — предложил Смородини, — и посылайте в Верхний Шафран.
Кортленд говорил правду: Внешние пределы были той же перезагрузкой, только с маленькой «п». Я должен был остаться здесь насовсем, Смородини знал это — и неудивительно, что он стремился отправить меня в поход с минимальными шансами на выживание.
Настала тишина, которая длилась около полуминуты, — все размышляли о последствиях моего потенциально высокого рейтинга. Госпожа Гуммигут не отрывала глаз от меня. Вряд ли ей понравилось бы видеть префектом одного из Бурых — мой отец проявлял честность, малосимпатичную ей, а от Кортленда она наверняка слышала о моих подозрениях касательно Трэвиса. Хроматическая политика — от нее было никуда не убежать даже при желании.
— Ты дерзкий молодой человек, — тихо сказал де Мальва, — но отважный, это уж точно. Четыреста.
Но я решил твердо стоять на своем, чтобы восстановить гражданство.
— Шестьсот, и ни цент-баллом меньше, господин префект.
— Отвратительно слушать, как ты торгуешься, — сказал Смородини дрожащим от гнева голосом. — Истинный член Коллектива обязан предлагать свои услуги добровольно, радостно и бесплатно.
— Как, например, вы, господин префект?
Он покраснел так, что это заметил бы даже самый низкий по цветовосприятию горожанин.
— Ну что ж, — подытожил де Мальва, выглядевший раздраженным, — шестьсот.
Нас с Виолеттой отпустили, мы оба поклонились и вышли из зала в коридор. Виолетта сжала мою руку пониже локтя. Я был почти готов к очередному внушению или даже пощечине и ускорил шаг — но она развернула меня и, положив ладони мне на затылок, пригнула мою голову к своей. Удивительно — я не сразу понял, что она делает. Несмотря на воинственный внешний вид девушки, губы ее оказались мягкими, а поцелуй пусть и не страстным, но чрезвычайно умелым. Так как я никогда не думал, что буду целоваться с дочерью главного префекта, я прогнал Констанс и Джейн на задворки сознания и постарался ответить Виолетте как можно лучше. Мне хочется думать, что я сделал все правильно — ведь опыта у меня почти не было, разве что учебные поцелуи со служанкой Лиззи. Вырываться было бы слишком невежливо, и я подождал, пока накал девушки не ослабеет, а затем мягко отстранил ее.
— Ты, красный жеребец! — Она застенчиво улыбнулась и шутливо стукнула меня по груди. — Почему ты не сказал, что видишь столько красного?
— Не хотел хвастаться, — ответил я, жалея, что Виолетта слышала все это. Она опять потянулась ко мне, чтобы поцеловать, но я хотел сохранять контроль над ситуацией. — А что с Дугом? Вы ведь, как я слышал, полупомолвлены?
— Дуг — милашка, — согласилась она, — но у него будет процентов пятьдесят. И это не настоящая полупомолвка: скорее, я оставила Дуга про запас. Ты правда альфа-красный?
— Более-менее.
— Тогда, — улыбнулась она, — я поговорю с мамой и папой насчет изменения своих брачных планов. Если они согласятся, я буду счастлива выйти за тебя, как только мы оба пройдем тест.
— Виолетта, — я стал понимать, что ситуация выходит из-под контроля и становится даже слегка пугающей, — я очень польщен твоим интересом ко мне, но я полупомолвлен с девушкой из семейства Марена. У себя в Нефрите.
— Вздор! — с улыбкой ответила она. — Брак с пурпурной — это намного лучше, чем с кем-нибудь из Марена. Чья фамилия возвысит тебя сразу на пять ступеней? Эдвард де Мальва. И что еще важнее, — хихикнула она, — у папочки полно денег. Твой отец должен потребовать за тебя десять штук, не меньше. Я скажу моему, чтобы он поговорил с твоим. Как только все уладится, мы объявим о помолвке.
Она потянулась ко мне, поцеловала меня снова, улыбнулась и прошептала мне на ухо:
— Есть кое-что еще. И даже не кое-что. Знаешь, что девушки де Мальва считаются непревзойденными по части искусства деторождения? Рейтинг удовлетворенности — сто два процента.
— Я не знал.
— Это так. Я изо всех сил готовлюсь к брачной ночи и не буду возражать, если ты захочешь попрактиковаться с серой… чтобы все работало как надо. У меня есть разрешение на зачатие, оно ждет, когда его используют. Ты можешь оплодотворить меня в брачную ночь, и к весне появится девочка. Назовем ее Сенполией. Разве не здорово?
— Нет. Совсем нет. Ничуточки не…
— Тссс! — Она приложила палец к моим губам. — Ты теперь пассажир, мой сладкий, и ни о чем не беспокойся.
Она счастливо вздохнула, но затем лицо ее омрачилось.
— О! — вскрикнула она и зажала ладонью рот, так, словно ее посетила внезапная мысль. — Надо отложить твой поход в Верхний Шафран — хотя бы до того времени, как я забеременею. Тогда будет не так важно, вернешься ты или нет.
— Я не смогу стать твоим мужем, пока не получу гражданства. Но все равно, это было бы важно, если бы я хотел жениться на тебе, а я не хочу.
— Любовь всегда найдет выход, — весело сказала она, — а если не найдет, ей поможет бумажник моего отца. Нам надо встретиться этим вечером для романтической прогулки и обсудить мое будущее. Давай у памятника Манселлу, когда зажгут фонарь?
— Я занят.
— Конечно занят, ведь у тебя прогулка со мной. — Она приложила ладонь к моей щеке. — Я подготовлю список гостей и меню, чтобы ты их одобрил. Но ты можешь внести свой вклад в наши отношения — я разрешаю тебе выбрать ласкательные имена для нас. Я так рада, что с нас обоих сняли баллы, — иначе мы никогда бы не встретились и не влюбились друг в друга таким чудесным образом.
Она подмигнула мне и улыбнулась, потом спросила, о чем я думаю. Наверное, ей хотелось услышать «я на седьмом небе» или что-то подобное, но все мои мысли были об одном — как обратить этот кошмар себе на пользу.
— У тебя есть джем из логановых ягод? — спросил я, думая об апокрифике — источнике знаний.
— О, ты любитель джема? Как много общего у вас с папочкой! Я погляжу в подвале. Хочешь еще и ложку?
— Только джем.
— Ага. Из логановых ягод. До вечера, сладкоежка.
Она снова одарила меня улыбкой и прошмыгнула по коридору, в сторону выхода из здания для заседаний Совета.
Я с ужасом смотрел, как она удаляется, и проклинал себя за мягкотелость. Надо было послать ее подальше, но в присутствии более высокоцветных девушек я словно немел. Кроме того, если уж Виолетта чего-то всерьез захотела, вряд ли бы мое «иди подальше» отрезвило ее. Я медленно побрел наружу, к дневному свету. И хотя я еще не ведал об этом, тем днем я сделал гигантский шаг навстречу ятевео, которое, вероятно, скоро пожрет меня.

Томмо и отец

2.6.03.24.339: Никакая комиссия не может превышать 10 %.

На улице меня ждал Томмо: он сидел на низенькой стене, ограждавшей цветной сад. Ночью прекратилась подача желтого, и трава приобрела чахло-голубой оттенок. Насос, видимо, выключили, но оставшийся цвет полностью исчез бы лишь через несколько дней. Мне не хотелось разговаривать с Томмо, и я направился прямо к своему дому.
— Ну, что там у тебя? — спросил он, быстро приближаясь ко мне.
— Сняли восемьсот баллов, вот что у меня.
— Надо же! — Эта цифра явно впечатлила Томмо. — Даже я никогда не терял так много за один раз. У меня столько никогда не было.
— И я возглавляю экспедицию в Верхний Шафран.
— Ты с ума сошел. И разве они могут наложить такое наказание?
— Я сам вызвался. За шестьсот баллов.
— Ну, значит, не совсем еще сошел с ума… просто забавный чудак. Правда, при стопроцентной смертности сложно делать какие-нибудь ставки. Если только…
— Если только что?
— Ладно, не бери в голову. Я видел Виолетту — счастья полные штаны. Что там случилось?
Так как Томмо все равно узнал бы об этом, я решил, что лучше пусть он узнает об этом от меня, — и рассказал ему все.
— Мои поздравления, — сказал он. — Уверен, вы будете счастливы вместе.
— Счастливы?
Он пожал плечами.
— Ну, все относительно. С таким процентом красного ты станешь префектом.
— Может быть. Но только не здесь. У меня Констанс Марена и веревочные фабрики.
— Все переменится, если Виолетта начнет капать на мозги своему отцу. Вы хроматически созданы друг для друга. Она скатывается к синему концу пурпурной части спектра. Твои красные яйца — как раз то, что позволит ее семейству сохранить должное место в цветовой иерархии. — Он улыбнулся и положил руку мне на плечо. — Эдди, приятель, у тебя отличная позиция для переговоров. Хочешь, я возьмусь выторговывать твое приданое? У де Мальва немерено бабок. Я возьму десять процентов, не больше.
— Нет.
— Смотри, как бы не прогадать с приданым. Пять процентов.
— Нет.
— Два?
— Я не собираюсь жениться на Виолетте.
— Тебе не избежать этого.
Я сердито сказал, что он хочет заработать на моем принудительном браке, но Томмо и глазом не моргнул.
— Послушай, — сказал он так, словно я не хотел внять голосу разума. — Мне нужна эта комиссия, чтобы в понедельник не отправиться на перезагрузку. Можешь ты это понять?
— Легко. Я помню, как ты называл Виолетту «самой зловредной девицей в городе».
— Я был не прав. И вот еще: не все было так плохо сегодня утром на хоккейной площадке. Люси позволила мне держать свое ухо в ожидании, когда его пришьют. А потом не сказала: «Займись понятно чем  сам с собой», как обычно, а очень даже тепло меня поблагодарила. — Он благоговейно показал на свою окровавленную руку. — Я держал ухо вот этой рукой. Больше никогда не буду ее мыть.
— Мне казалось, ты ее и так никогда не моешь.
— Ну да, но теперь для этого есть серьезная причина. Увидимся за ланчем.
Я пришел домой и залез в ванну. Нежелательные приставания Виолетты, потеря баллов, скопленных почти за восемь лет, и отсутствие билета домой были, конечно, поводами для некоторого беспокойства. Но Эдди Бурому и без того было о чем тревожиться: кто-то в городе мог видеть ночью, Джейн как-то была причастна к делам Охристого и Зейна, мой отец встречался с госпожой Охристой, и — невероятное событие — Гуммигуты убили Трэвиса. Но все это затмевал тот факт, что я собирался отправиться в Верхний Шафран. Вероятность гибели была так высока, что даже Томмо отказывался делать ставки. Но я не был настолько уж обеспокоен. Если Виолетта настоит на своем — видимо, так чаще всего и случалось, — то мое путешествие будет отложено навсегда.
Я вылез из ванны, вытерся, оделся, тщательно расчесал волосы на пробор, завязал галстук предписанным полувиндзорским узлом и спустился вниз. В холле меня ждал отец.
— Давай прогуляемся, — сказал он.
До ланча оставалось еще десять минут. Я согласился, и мы вышли наружу.
— Этот парень, Томмо Киноварный, — пробормотал он, когда мы шагали по площади, — можно ли ему доверять?
— Ни капельки, — ответил я, — но он ушлый, это да. А в чем дело?
— Он предложил свои услуги в получении приданого за Виолеттой де Мальва.
Томмо, как видно, действовал молниеносно.
— Я не хочу жениться на Виолетте, папа.
— Прекрасно тебя понимаю. Она страшно неприятная. Но важнее всего то, что я еще не встречался с главным префектом. Поэтому — ничего официального. Я просто хотел убедиться, что мы поем на один лад. Томмо, кажется, считает, что мы можем получить для тебя десять кусков.
— Папа! — воскликнул я, потрясенный тем, что он может обо всем договориться, не посоветовавшись со мной. — Я же полупомолвлен с Констанс, помнишь?
— Это будет стоить мне трех кусков. Дети так неблагодарны. Какого пюсового ты не сказал мне, что ты потенциально альфа-красный?
Я пожал плечами.
— Не был уверен, а хвастаться не хотелось.
— Очень благородно с твоей стороны, — едко заметил он. — Но если бы я знал, то мог был предложить им грошовый выкуп. А деньги пошли бы на деревянную теплицу.
— Роджер тоже потенциально альфа-красный, — заметил я несколько невпопад.
Отец наклонил голову и понизил голос:
— Я видел его родословную — не так чтобы очень. Джозайя Марена очень заботится о сохранении династии. Он выдаст Констанс за банку с краской, если от этого ее потомство выиграет в цвете.
— Не очень хорошее сравнение, папа.
— Времени мало, ничего лучшего мне в голову не пришло.
Отец пристально посмотрел на меня, и я замолчал. Если честно, я не предвидел всех последствий того, что мои способности оставались скрытыми. Каждый охотно посмеивался и сплетничал по поводу хроматических браков, но если такое случалось с ним самим, человеку становилось как-то противно. Чем выше ты стоял по цветовой шкале, тем уже был выбор партнеров. А вот с серыми такой ерунды никогда не происходило.
— Если этот парень, Томмо, прав и де Мальва сказочно богаты и в то же время сильно озабочены цветом жениха, — добавил он, — мы можем сделать упреждающее предложение или объявить аукцион. К тому же, — отец хотел, видимо, подсластить пилюлю, — я с удовольствием разделю наследство между нами. Для нас все закончится приятно набитыми карманами.
— Разница только в том, что для меня все закончится жизнью в этом городе. И женитьбой на Виолетте.
— Она что, так сильно отличается от Констанс?
— Совсем нет. Но Констанс, по крайней мере, выбрал я.
— «Возможность выбора всегда преувеличивают», — процитировал отец Манселла, что делал редко. — Уверен, со временем ты проникнешься к ней расположением. Пройдя тест Исихары, ты станешь красным префектом и, как зять де Мальвы, станешь управлять линолеумной фабрикой.
— Папа, мы же договаривались: сначала обсуждаем все эти вопросы и только потом принимаем решение.
— Вот мы их и обсуждаем, разве нет? Потом, ты сам виноват, что раскрыл перед префектами свои способности. Помнишь, что происходит с бесстыжими хвастунами? Например, с тем Морково — как его звали?
— Дуэйн.
— Вот именно. Дуэйн Морково.
Мы молча стояли на ступенях. В ратушу заходили все новые люди, оживленно болтая друг с другом и почти не обращая на нас внимания.
— Как прошло разбирательство? — спросил он наконец.
Я сообщил, что с меня сняли восемьсот баллов, но отец, казалось, не слишком обеспокоился — возможно, потому, что это обстоятельство крепче привязывало меня к семейству де Мальва. Он спросил лишь, почему так много, и я рассказал про кролика. Отец поник головой.
— Я знал, что от кролика будут одни неприятности, — сказал он.
Тогда я набрался духу и поведал, что я вызвался совершить поход в Верхний Шафран, чтобы вернуть потерянные баллы.
— Что ты вызвался совершить?
— Поход в Верхний Шафран. За шестьсот баллов.
— А если ты не вернешься? Если настанет ночь?
— Ночь всегда настает, папа.
— Я имею в виду, настанет и застигнет тебя в пути.
— Папа, — сказал я уже настойчивее, — со мной все будет в порядке. Те, кто пропал, — это никчемные перезагрузочники, которые просто воспользовались возможностью сбежать и сейчас бродят вокруг в лохмотьях, с нечесаными волосами и плохими манерами. Со мной все будет в порядке.
— Ты мог бы посоветоваться со мной, прежде чем принимать такое опрометчивое решение. Не забывай, я вкладывался в тебя двадцать лет.
— Чтобы поступить добровольцем в бригаду по поиску цветного мусора, — возразил я, — я не обязан спрашивать твоего согласия. Так гласят правила.
Впрочем, отец знал это.
— Надеюсь, это улучшит твои лидерские качества, — пробурчал он, — что полезно, если ты сделаешься префектом. Когда отправляешься?
— Если де Мальва настоят на своем, не раньше, чем мы сыграем свадьбу и родится ребенок. Кто знает — если я понравлюсь Виолетте, путешествие могут отложить на неопределенный срок.
— Это устроит всех.
Отец был прав: в таком случае он получал свои десять кусков, Томмо — свою комиссию, Виолетта — пурпурного ребенка, главный префект де Мальва — гарантию продолжения династии. Одному мне не доставалось никакой выгоды.
Но отец всегда был в высшей степени справедлив. Подумав секунду-другую, он смягчился, хлопнул меня по плечу со вздохом и сказал:
— Слушай, я не могу принудить тебя жениться, раз уж вы с Констанс полупомолвлены. Но я надеюсь, ты прислушаешься к доводам того, кто обеспечивает твой выкуп за невесту.
В ратуше я сел, как обычно, за стол для красных и попробовал оценить свое положение. У меня имелся по меньшей мере один путь к отступлению: я мог послать Констанс телеграмму в воскресенье днем, сообщив ей о результатах своего теста Исихары. Она, конечно, согласилась бы выйти за меня. Можно было попросить ее послать по телеграфу разрешение возвратиться в Нефрит и уехать во вторник. Все просто… вот только для женитьбы не хватало баллов. Но в конце концов, с этой задачей я мог разобраться дома. Была пятница, и мне следовало всего лишь вести себя безупречно до воскресенья — дня теста. И по возможности не видеться с Кортлендом. И с Джейн тоже. И с цветчиком. И с Виолеттой. Я стал прикидывать, сколько времени я могу просидеть в чулане, взяв с собой сэндвичей с сыром и воды, — но тут вошли префекты.

Ланч

2.3.03.01.006: Запрещается жонглировать после 16.00.

— Ежегодный матч по хоккею с мячом между парнями и девушками на этот раз выиграли парни, несмотря на постыдное поведение всех участников. Оба капитана подверглись справедливому наказанию, а ухо Люси Охристой спасено. Больше я ничего не скажу по этому поводу.
Де Мальва произносил речь перед ланчем. Мы внимательно слушали его, сидя на своих местах; всем хотелось есть.
— Вследствие другого прискорбного, но непредотвратимого происшествия, гибели рабочего на фабрике, средний возраст в городе поднялся выше допустимого. По этой причине мы незамедлительно выдадим лишний сертификат на зачатие. Все возможные претенденты должны связаться с господином Цианом. Заявления будут рассмотрены на завтрашнем Совете.
По скамейкам пошел шепот, в основном на сером конце. Как правило, преждевременная смерть серого требовала производства на свет другого серого, на замену ему. Послышалось даже ясно различимое «ура!».
— Итак, — сказал де Мальва, глядя на листок с отпечатанным текстом. — Этим утром у нас появился доброволец, готовый возглавить экспедицию в Верхний Шафран. Его имя — Эдвард Бурый. С учетом того, что он — гость в нашем городе, Эдвард проявил немалую отвагу и силу духа, решившись на такой шаг. Этот самоотверженный поступок должен стать примером для всех вас.
Он сделал паузу, ожидая, что после его слов появятся еще желающие и заявят о себе. Но ни одного голоса так и не раздалось. Ну что ж — в худшем случае я пойду один.
— Кроме того, мы решили поднять вознаграждение за участие в экспедиции до двухсот баллов.
Молчание.
— Что ж, оставляю вас наедине со своей совестью, — слегка раздраженно сказал де Мальва. — Несмотря на мои разумные уговоры и обоснованные пожелания, экспедиция в Верхний Шафран состоится… завтра!
С этими словами он поглядел на Салли Гуммигут, потом на Смородини. Сердце мое упало. Завтрашний день — суббота — был днем накануне моего теста. Надо было предвидеть это: Смородини не желал утраты своего положения, а госпожа Гуммигут, совсем не поклонница Эдварда Бурого, хотела отделаться от меня, прежде чем я войду в Совет. Чем быстрей я исчезну со сцены, тем лучше для них обоих. Это не ускользнуло от внимания Томмо, чьи шансы на комиссию теперь сводились почти к нулю. Отец грустно покачал головой. Мной внезапно овладело нехорошее предчувствие — я осознал все неизбежные последствия своего решения. В животе появилась свинцовая тяжесть.
— По соображениям, которыми я не буду вас утомлять, — продолжил де Мальва, — я готов прибавить от себя триста баллов к двумстам уже заявленным… при условии, что глава экспедиции вернется живым, здоровым, целым и невредимым.
— Я добавляю еще двести! — подал голос мой отец — в нарушение протокола, на что, однако, никто не обратил внимания.
Правила запрещали разговоры, но по всему залу пошли перешептывания. Де Мальва почувствовал, что сейчас лучше проявить снисходительность, чем строгость, и дал всем выговориться. Лишь через несколько минут он взмахнул рукой, призывая к молчанию. Семьсот баллов за один день. Неслыханное дело. Но видимо, недостаточно неслыханное: количество поднявшихся рук было максимально близко к нулю.
— Ну что ж. — Де Мальва выглядел разгневанным. — Если кто-то передумает, пусть обратится напрямую ко мне. — Он обвел нас взглядом. — Бурый, сразу после ланча вы удалитесь на совещание с господином Смородини. Отправляетесь с господином Фанданго завтра рано утром. А сейчас — ежедневное чтение из Манселла…
На этот раз оно длилось, к счастью, не так долго и касалось в основном необходимости дружной, слаженной работы и уважения к Цветократии. Все зависит от наших способностей, но каждый, путем упорного труда и неукоснительного следования правилам, может обеспечить своему потомству продвижение по социальной лестнице, употребив честно заработанные баллы на выгодную партию для своего ребенка. И так далее и тому подобное. Я слушал вполуха, думая о походе в Верхний Шафран и проклиная свою ретивость. Под конец де Мальва призвал нас быть благодарными за то, что хоккейный матч обошелся без неизлечимых травм, после чего разрешил всем приступать к еде.
За нашим столом царило молчание; на меня старались не смотреть. Наконец Дуг нарушил его:
— Ты вернешься, Эдди. Все будет в порядке.
— Согласен, — голос Томмо звучал увереннее, — но не потому, что я безнадежный оптимист, а потому, что де Мальва не захотят тебя терять: ты для них — слишком большая ценность.
Пусть это и было правдой — но как де Мальва могли обеспечить мою безопасность? За Внешними пределами я был предоставлен сам себе. Остальные кивнули, хотя я видел по их лицам, что мои шансы на выживание расцениваются невысоко. Но раз уж об этом заговорили, общая беседа за столом сдвинулась с мертвой точки. Я стал как бы одним из тех, кого ждет перезагрузка. Вчера был — а сегодня его уже нет.
Дэзи, украшенная самым большим синяком, что я видел за всю жизнь, спросила:
— Ну что, как тебя отделали после матча?
Я рассказал о наказании, которому подверглись мы с Виолеттой.
— С нее — сто, с тебя — двести? Несправедливо, — заметила Люси.
— Она же де Мальва, — сказал Томмо. — Я-то думал, с нее вообще не снимут ничего. Кстати, как твое ухо?
— Побаливает, — ответила Люси, с опаской дотрагиваясь до него. Предмет правонарушения отливал пурпурным и сильно распух; на нем виднелись ровные, едва заметные стежки, наложенные моим отцом. — Медицинская сестра велела мне слушать другим несколько дней, пока не станет лучше.
— А ты знаешь, кто это сделал? — спросил Дуг, у которого была рассечена губа, вдобавок к синяку.
— Все случилось так быстро… Но наверное, можно установить по следам зубов.
— Можно, но не нужно, — вставил Томмо, пожалуй, слишком быстро — в желании уверить меня, что он тут ни при чем. — Это ведь обычная хоккейная месиловка.
— Кстати, — сказал Дуг, — должен поблагодарить тебя за то, что избавил меня от Виолетты.
Настала внезапная тишина: все повернулись ко мне в ожидании, что скажу я. В любом городе слухи распространяются со скоростью света, и почти все уже знали о том, что Виолетта вдруг сменила предпочтения. И скорее всего, мое мнение мало кого заботило.
— Этого не случится, — произнес я самым что ни на есть драматическим голосом, — даже если я вернусь.
— Виолетта может быть очень настойчивой, — заметила Дэзи, — и привыкла добиваться своего.
— В браке между Бурым и де Мальва есть и минусы, — сказал Томмо, до этого молчавший.
— И какие же? — спросил я.
— Он разрушает мою воображаемую брачную лигу. Теперь Дуг свободен, впервые за шесть лет, и мне придется переделывать заново всю конструкцию. — Для меня-то минус был совсем в другом. — Если только, — Томмо щелкнул пальцами, — Дуг не окажет мне громадную услугу и не объяснится кому-нибудь в любви. А, Дуг? Это избавит меня от кучи бумажной работы.
— Я за, — сказал Арнольд, подмигивая Дугу.
— А что это за значок «Лжец»? — спросила Дэзи, первая, кто обратил на него внимание: я умело спрятал значок под красным кружком.
— Он, наверное, случайно преувеличил, когда сказал, что видел кролика. — В голосе Томмо звучала ликующая нотка.
Я уставился на Томмо.
— Откуда ты узнал про кролика?
— Ой.
— Это ты настучал на меня?
Все за столом обратили взгляды на Томмо. Лгать было плохо, но стучать на одноцветника — во много раз хуже. Но Томмо, кажется, не сильно раскаивался.
— Извини, правда. Но твоя проделка с кроликом все равно всплыла бы рано или поздно. И лучше, если вознаграждение в шестьдесят баллов получит друг и товарищ, чем кто-нибудь менее достойный.
— Менее достойный, чем ты? Такое может быть хоть отдаленно? — поинтересовалась Люси.
— Не надо так со мной разговаривать. Я заглажу свою вину.
— Как?
Томмо не ответил, а вместо этого помахал обеденному инспектору и попросил разрешения пересесть за другой стол, что затем и сделал. Но если честно, подлость Томмо сыграла мне на руку, потому что о значке «Лжец» больше никто не вспоминал.
— Кто-нибудь знает хоть что-то про Верхний Шафран? — спросил я. — По-моему, выяснять у Смородини совершенно бесполезно.
Все сидевшие за столом притихли.
— Из-за отсутствия, хмм, очевидцев фактов у нас — раз-два и обчелся, — дипломатично ответила Дэзи, стараясь не усиливать мою тревогу, и без того заметную, — но есть полуправда и всяческие предположения.
— Например?
Все переглянулись, потом заговорила Люси:
— Если верить легендам, в Верхнем Шафране собраны воспоминания Прежних. Они оплакивают свои потерянные жизни и исчезнувшие истории и прячутся среди теней, ожидая, пока можно будет напитаться харизмой живого человека.
— Я решил, — нетерпеливо перебил я девушку, — что полуправда мне не нужна. Есть у кого-нибудь факты?
— Время от времени в город приходят старатели, — сказала Дэзи, — привлеченные историями о невиданных цветовых сокровищах Верхнего Шафрана. Покупают у префектов старательскую лицензию, уходят в ту сторону и не возвращаются. По крайней мере, сюда.
— Я слышал о путешественниках, прибывших по морю, — добавил Дуг, — оттуда же, откуда появился человек, упавший с неба. Они набирают людей на работу где-то за океаном.
— А я слышал, что Верхний Шафран населен одними лишь бандитами-каннибалами, — вмешался Арнольд, и, пожалуй, совершенно зря, — они выедают мозг у каждого, кто подходит к ним близко.
— Многие утверждают, что это бандиты похищают людей, — сказала Люси, сильно пнув Арнольда под столом, — но если там есть бандитская община, мы бы об этом знали. И кто-то же должен был сбежать, чтобы рассказать об этом.
Последовали и другие истории, все — бесполезные для меня и бездоказательные.
— Значит, я иду один? — тихо спросил я.
Никто не ответил, что само по себе было ответом.

Джозеф Смородини

1.2.23.09.022: В случае разногласий единодушное мнение префектов перевешивает голос главного префекта.

— Как хорошо, что ты зашел, — сказал красный префект, когда я уселся на диван напротив него.
Он выглядел жизнерадостным и добродушным, несмотря на возникшую между нами вражду, — вероятно, потому, что был уверен: я не доживу до того момента, когда смогу занять его место. Гостиная в доме Смородини была, как я называл это, «неопрятно-шикарной». Префекты могли не соблюдать требования к чистоте комнат, обязательные для простых граждан, но так как беспорядок никому не нравился, то у префектов обычно наблюдался небрежный порядок. Это считалось благоцветным.
— Удобно?
— Да, господин префект.
— Так не пойдет. Мне нужно все твое внимание. И смекалка. Садись на эту металлическую штуковину. По-прежнему удобно?
— Нисколько.
— Хорошо. Ты отправляешься завтра на рассвете. Я хочу рассказать тебе все о походе в Верхний Шафран. Я бы присоединился к тебе, но так как ты — предводитель экспедиции, я не могу тебя подменять. А раз никто больше не вызвался, ты пойдешь один. Взгляни.
Префект положил на кофейный столик выполненную от руки карту.
— Вот здесь мы, а ты должен двигаться в этом направлении. Отсюда, — он показал на Восточный Кармин, — и по этой дороге до самого…
— Верхнего Шафрана?
— Ты уже проделывал этот путь?
— Я знаком с теорией путешествий. Это движение между двумя пунктами, как правило, различными.
— Но не всегда. — Смородини жаждал продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство.
— Верно, — согласился я.
— Прекрасно. На карте показаны все неудачные путешествия в Верхний Шафран, указаны кое-какие предположения и неподтвержденные слухи. Как видишь, перпетулитовая дорога доходит только до Мрачного Угла. Дальше — шестнадцать миль по бездорожью, пешком. Господин Фанданго довезет тебя до Мрачного Угла. Заброшенная дорога хорошо просматривается, в последний раз ею пользовались тридцать лет назад. Ты можешь наткнуться на предметы, запрещенные в ходе скачков, и пару клеток Фарадея. На самом деле все будет легко, пока ты не дойдешь… досюда.
Он показал на изображение зенитной башни, милях в пяти от Мрачного Угла. Я склонился над картой и стал внимательно смотреть. Что касается Верхнего Шафрана, было обведено лишь его местоположение в устье реки — больше никаких подробностей. Я увидел также значки, обозначавшие бандитов, человекоядные растения, непроходимые заросли ятевео и апокрифическую длинношеюю птицу — не страуса. Я сказал об этом Смородини.
— Да, составители карты рисовали, что им в голову взбредет. О местности за Мрачным Углом мы судим в основном по догадкам. Увы, это так.
— Могу я забрать карту?
— Лучше не надо. Я не хочу, чтобы кто-нибудь по ней нашел дорогу в наш город.
Я знал, что он имеет в виду кочующих бандитов, но все же спросил:
— «Кто-нибудь» — то есть лебеди?
— Ничего смешного, Бурый. Еще немного такой непочтительной болтовни, и ты… — Он прервался, видимо, на раздумья о том, как еще осложнить мою жизнь. Поняв, что это уже невозможно, он открыл деревянную шкатулку и показал мне компас.
— А можно мне взять его с собой?
— Конечно нет! — воскликнул Смородини. — Я просто хотел показать тебе его. Это единственный компас в городе. Красивый, правда? Особенно мне нравится кожаный футляр.
— Просто прелестный. Итак… чего мне ожидать в Верхнем Шафране?
— Мы не знаем в точности. Тщательное изучение протоколов заседаний Совета показало, что основатели Восточного Кармина впервые решились на раскопки там около трехсот лет назад. Верхний Шафран, говорится в них, имеет площадь примерно в сорок квадратных миль. Есть объездная дорога, порт, железнодорожный вокзал, несколько тысяч жилых домов, общественные здания — про некоторые из них расплывчато сказано: «оборонительные структуры» — и два храма торговли. Но, честно говоря, это описание подходит к сотням доявленческих городов. К тому же его описывали всего через два столетия после Того, Что Случилось. Поэтому, кроме необычных зданий, построенных без цемента, и всего, что сделано из перпетулита, там едва ли много осталось.
— Чего же вы хотите от меня?
— Чтобы ты наблюдал, зарисовывал и делал описания. Возьми с собой все характерные образцы цветного мусора, которые найдешь, и ожидай появления «форда». Но прежде всего мы хотим понять, насколько там безопасно: нет ли лебедей, бандитов и все такое. И конечно, мы хотим узнать, что случилось с остальными.
— Как же я передам сообщение сюда, если там небезопасно?
— Гм… — Смородини в задумчивости поскреб подбородок. — Ну и задачу ты мне задал. Полагаю, твое возвращение назад очень поможет в этом плане.
Он подумал и показал мне свои вычисления продолжительности светового дня.
— Завтра у тебя будет около шестнадцати часов светлого времени. Но точного расклада на день я дать не могу — точные расстояния и свойства местности нам неизвестны. Засекай время сам: сколько идти от Мрачного Угла до зенитной башни и оттуда — до Верхнего Шафрана. Что бы ни случилось, оставь время на то, чтобы вернуться в Мрачный Угол за час до заката. В это время Фанданго поедет сюда.
— Чудесно, — сказал я, пребывая в некотором замешательстве.
Я никогда не удалялся от безопасных, цивилизованных мест дальше чем на четыре часа ходьбы от нефритских Внешних пределов. Даже длинными летними днями из поисковых экспедиций возвращались с двухчасовым запасом. Правда, самые стойкие оказывались в городе лишь за двадцать минут до захода солнца. И между прочим, я всегда подозревал, что это они нарочно все подстраивают, что они заканчивают свой поход заранее, а затем ждут в укромном месте: пусть их считают героями!
— Итак, — объявил Смородини, — мы хотим, чтобы ты выполнил свою миссию, но не расставался с жизнью понапрасну.
— В этом я полностью согласен с вами, господин префект.
— Молодец. Как диван — все еще неудобный?
— Это почти орудие пытки, господин префект.
— Превосходно. Следи за тем, чтобы вулканы не начали извергаться, берегись мегафауны, колючих кустарников и ятевео. И не бери никакого металла, необычно теплого на ощупь. Ах да, если попадутся модели машинок «динки», возьми для моей коллекции — я дам тебе дополнительные баллы за каждую. Есть вопросы?
— Да. Что у меня будет в качестве сухого пайка?
— Думаю, все, что ты захочешь.

Пептлит и Вермеер

1.2.02.03.059: Предполагается, что каждый гражданин умеет играть на музыкальном инструменте.

Я присел на оградку цветного сада и крепко задумался. Чтобы иметь хотя бы надежду на возвращение из Верхнего Шафрана, я нуждался в попутчике. В человеке, которому это было действительно нужно, способном приноровиться к чему угодно и готовом использовать силу. В ком-нибудь, похожем на Джейн. Я нашел ее в теплице — она высаживала в горшки помидорную рассаду. После хоккейного матча у нас не было случая поговорить. Под левым глазом у Джейн темнел синяк.
— Привет, — сказала она с ободряющей беззлобностью. Мне сразу стало легче на душе. — Как новый возлюбленный Виолетты?
— Лучше бы он был бывшим возлюбленным Виолетты.
— А представь, как счастлив Дуг. Пока что он положил глаз на Табиту Терракотто.
— Надо ему добиться полупомолвки, прежде чем Виолетта передумает. Бойня на хоккейном поле — это ведь отчасти твоих рук дело.
Она улыбнулась.
— Я только хотела сравнять счет. Мне удалось немного поцарапать Виолетту, но Кортленд двигался слишком быстро. А почему ты вызвался идти в Верхний Шафран?
— Вернуть гражданство и заполучить Констанс — вот почему, мне кажется. Ты знаешь что-нибудь об этом городе?
— Достаточно знать, что оттуда никто не вернулся.
Мне хотелось позвать ее с собой в экспедицию, но вряд ли стоило предлагать это в лоб. К счастью, у меня было о чем порасспросить Джейн.
— Как тебе удалось съездить в Гранат и обратно за одно утро? Ну, или хотя бы в Ржавый Холм?
Я знал, что ей не хочется отвечать на этот вопрос, но надеялся, что за время нашего знакомства ее враждебность из открытой перешла в неявную. Джейн подняла взгляд на меня и ненадолго задумалась.
— Обещаешь никому не рассказывать?
Она нажала кнопку на часах, отмечавшую время ухода с работы, и мы пошли из теплицы мимо фабрики по переработке отходов, через небольшую рощицу, к перпетулитовой дороге. У дороги росли буки, их длинные ветви спускались до земли и касались листьями травы. Здесь было также почти безлюдно: с одной стороны, на вершине холма, — город, с другой — ворота и дорога в Ржавый Холм. Джейн убедилась, что мы одни, и сняла с шеи маленькую подвеску.
— Знаешь, что это такое?
— Безвкусное украшение?
— Это ключ, при помощи которого Прежние разговаривали с дорогами. Если увидишь кого-нибудь, кричи.
Она положила бронзовый ключ на перпетулитовую поверхность. Почти сразу на дороге образовалась прямоугольная выпуклость размером с чайный поднос и толщиной едва ли с полдюйма — того же цвета и структуры, что и дорожное покрытие, только с рельефными кнопками, схемами и окнами, в которых постоянно появлялись новые цифры. Сверху в нее была вделана другая панель, со странными словами, будто выгравированными на поверхности дороги:
— «Пептлит Цнт Валл Шос А470 21.321 км сектс 3Б. Пстр. 11.1.2136», — прочел я, нахмурившись. — Что все это значит?
— Не знаю. Возможно, обозначение дороги и времени ее создания. Несмотря на все, что тебе говорили, Прежние были страшно умны. Всем нам известно, что перпетулит — живой органопластоид, способный к самовосстановлению. Менее известно, что эта панель дает доступ к внутренним механизмам дороги. Можно следить за здоровьем перпетулита, выяснять, каких минералов ему не хватает. Но самое лучшее — ему можно приказывать. — Джейн сделала паузу, чтобы я все осмыслил. — Я пока что учусь, но уже могу устанавливать нужную температуру, чтобы дорога не обледеневала зимой, и зажигать белые линии. Еще я могу настраивать степень поглощения органических останков и скорость удаления воды, выводить на дорогу сообщения: наверное, когда-то они были призваны помогать путешественникам.
— А как ты обнаружила, что панель именно здесь?
Джейн улыбнулась.
— Не здесь, а там, куда я кладу ключ.
Она подняла свое украшение, и панель исчезла — дорожное покрытие снова стало гладким. Пройдя несколько ярдов, Джейн опять положила ключ на дорогу. Панель возникла на новом месте.
— Если они заставляли простую дорогу делать такие штуки, — заметила Джейн, — только подумай, что еще они умели!
Колебания и парящие предметы, дальновиды, лампочки, моторы — все это тут же пришло мне на ум. Значит, мы все явились на концерт, когда оркестр закончил играть, и в воздухе висели только финальные аккорды, готовые обратиться в ничто.
— Но как при помощи этого ты добралась до Граната?
— А! — Джейн улыбнулась. — Смотри.
Она нажала на кнопку. Панель изменила форму — появились новые кнопки, а над ними — новые нечитаемые надписи. Джейн стала умело нажимать на них. Дорога пошла рябью, примерно так же, как при отбрасывании предметов, только рябь эта шла не поперек  дороги, а вдоль,  в направлении Ржавого Холма.
Я посмотрел на Джейн, которая стояла — удивительное дело! — с восторженным лицом.
— Это конвейер, — объяснила она. — Думаю, он служил для удаления грунта после постройки дороги, но его можно использовать самым разным образом. Смотри.
Она ступила на край перпетулитового покрытия и медленно поехала по ней, перемещаясь вместе с рябью. Но центральная часть дороги колебалась быстрее — и, перейдя на середину, Джейн быстро поехала в сторону Ржавого Холма. Ярдов через тридцать она перешла на край, где движение было намного медленнее, а затем сошла на обочину и направилась ко мне.
— Я могу двигаться туда, обратно, даже выбирать нужное расстояние, — сказала она. — Стоит сесть на стул, поставленный на середине дороги, и ты за двадцать минут окажешься в Ржавом Холме. Чтобы добраться до Граната, я еду в Ржавый Холм, схожу с дороги там, где покрытие прерывается, немного иду пешком, а потом снова двигаюсь до самого Граната по перпетулиту… не считая, конечно, переправы через реку. Я выключаю рябь задолго до того, как меня могут увидеть.
Джейн нажала на кнопку, и дорога внезапно вернулась в свое обычное состояние, подняла подвеску — и панель исчезла из вида.
— Потрясающе.
— Это кажется потрясающим сейчас, но когда-то было настолько обычным, что над этим не задумывались даже на долю секунды. И вот что, красный…
— Да?
— Ты никому не расскажешь об этом.
Я заверил ее, что это добавится в длинный список моих секретов, и она рассмеялась. Вдруг в мою голову пришла мысль.
— Ты ведь не собираешься на перезагрузку?
Лицо Джейн посерьезнело, и она повесила ключ обратно на шею.
— Нет. В понедельник утром я ухожу. Это не идеальный выход, но у меня минус восемьсот баллов.
— Минус восемьсот? Что же ты сделала?
— Скорее, не сделала. Если все вокруг тебя невзлюбили, баллы снимаются с невероятной скоростью.
— Куда же ты отправишься?
— Понятия не имею. Может, в Ржавый Холм. Не самое лучшее, что есть, но я хотя бы доберусь туда без проблем. Конвейер доставит меня, куда я пожелаю.
Я выпалил первое, что пришло на ум:
— Мне будет тебя не хватать.
— Красный, — она положила ладонь на мое предплечье, что было редким знаком расположения с ее стороны, — тебя здесь все равно не будет.
Я замолк. Несмотря на раздражающую прямоту Джейн, это был мой первый более-менее душевный разговор с ней. Она не угрожала меня убить, ударить кирпичом и тому подобное, и мы проговорили почти двадцать минут. Хотелось бы думать, что Джейн мне доверяет, — но, скорее всего, она, как и все прочие, считала, что я вряд ли вернусь из Верхнего Шафрана. Однако мне казалось, что все еще рано предлагать ей идти со мной. Тут у меня возникла идея.
— Можешь проводить меня в Серую зону?
— Зачем?
— Хочу взглянуть на Вермеера.
Я посещал Серую зону в Нефрите всего несколько раз, еще совсем мальчишкой. Хроматики там обычно не показывались — отчасти потому, что было незачем, отчасти потому, что правила были очень строги насчет частной жизни серых, а отчасти потому, что нас там встречали неприветливо.
Когда мы пересекли границу зоны, я стал с любопытством оглядываться по сторонам. Дома стояли попарно — на два дома одна терраса, — с узким проходом между ними. Я поразился тому, что двери домов смотрели друг на друга. Улицы были чисто вымыты, да и вообще все сияло, как новенькая брошка. Серые составляли около трети населения каждого города, а потому зона везде занимала немалую площадь, но никогда не располагалась вплотную к хроматическим кварталам. «Разъединенные, мы все же вместе». Я полагал, что все станут глазеть на меня, но мое появление никого не заинтересовало.
— Тут все выглядит очень дружелюбно, — заметил я.
— Ну, ведь ты со мной, — сказала Джейн. — Появись ты один, все было бы иначе. Не веришь? Смотри.
И, велев ждать ее, она скрылась в каком-то доме.
Я сразу почувствовал себя одиноким и незащищенным. Вскоре на меня обратились взгляды серых, а меньше чем через минуту подошел какой-то парень и спросил — вежливо, но со скрытой угрозой в голосе:
— Вы заблудились, сударь?
— Я жду…
— Он со мной, — сказала Джейн, выходя на улицу. В руках она держала тарелку с куском пирога. — Клифтон, это сын цветоподборщика. Красный, это мой брат Клифтон.
— Очень приятно. — Его поведение мгновенно изменилось. — Джейн говорит, ты «почти безнадежен». С ее стороны это вполне себе комплимент.
Я посмотрел на Джейн.
— Не слушай его, — отозвалась она. — Это значит именно то, что значит.
— Ну что, — продолжил Клифтон; он казался настолько же общительным, насколько Джейн — замкнутой. — Тебя ждет либо смерть, либо Виолетта. Трудный выбор.
— Если я вернусь назад, то ни за что на ней не женюсь.
Клифтон засмеялся.
— Это ты так говоришь. Виолетта может быть очень настойчивой. У нас с ней взаимопонимание уже несколько лет. — Он выкатил глаза, так что намек стал яснее ясного. — Ты не разочаруешься. Имей в виду, я поднял оценку, чтобы удержать свою клиентуру. — Подмигнув, он добавил: — Если не будешь в разговоре с ней употреблять слово «нет», то, думаю, вы будете очень счастливы.
— Спасибо за совет, — ответил я без тени юмора.
— Не за что.
Улыбнувшись мне, Клифтон удалился. Мы с Джейн пошли дальше.
— Клифтон снабжает нас всяческими сплетнями от Виолетты, — сказала она, — и потому его положение в иерархии не так уж однозначно. Твой брак с Виолеттой перекроет чрезвычайно богатый источник слухов.
— Я же не вернусь из Верхнего Шафрана, ты забыла?
— Тогда все в порядке. Да и наличка тоже полезна. Мы пришли.
Перед нами была гладкая входная дверь в конце террасы. Джейн дважды постучала. Открыл Грэм — тот самый старик с насморком, которого принимал отец.
— Ну как, хорошо проводите время в отпуске? — спросил я.
— Какой там отпуск! Госпожа Гуммигут перевела меня на неполный рабочий день.
Я спросил, как так могло получиться. Грэм ответил, что Салли Гуммигут мастерски находит способы выжимать серых до последней капли пота.
— Мы хотим посмотреть Вермеера, — объяснила Джейн. — Я принесла тебе пирога.
Господин С-67 поблагодарил ее и провел нас наверх, где посреди комнаты одиноко висела картина. В крышу был вмонтирован световой фонарь, затянутый льняным полотном, и скамейка для посетителей.
— Это прекрасно, — сказал я после минутного молчания.
На холсте была изображена женщина, наливающая молоко из кувшина в миску. Рядом с миской на небольшом столе стояла корзина с хлебом. Казалось, будто вся эта сцена освещается из окна с левой стороны, хотя никаких признаков окна не было. На полотне, вдоль верхней перекладины рамы, виднелись подпалины, а красочный слой во многих местах осыпался. Но то, что осталось, было просто чудесно.
— Говорят, ее кофта — желтая, а платье — синее, — заметил Грэм. — Сюда часто приходят зеленые попрактиковаться в различении цветов. В прошлом месяце заходила женщина, которая отмечает Вермееров в книжке из серии «Я видел это». Сказала, что уже посмотрела на все восемь полотен. Я оставлю вас наедине с картиной.
Я сел на скамейку так, чтобы было достаточно места для Джейн, но та не стала садиться. Я решил идти напролом:
— Я хотел бы, чтобы ты отправилась со мной в Верхний Шафран.
— Извини, но я против смерти на первом свидании. Ты выяснил что-нибудь еще про цветчика? — Я отрицательно покачал головой. — Тогда, наверное, надо порыться в его чемодане. Посмотрим, что там найдется.
— Ты шутишь!
— Разве я похожа на того, кто шутит?
— Нет, но…
Я не закончил фразы: снаружи донесся какой-то слабый шум. Джейн подошла к окну.
— Да что они там делают? — пробормотала она и быстро покинула комнату.
Объятый любопытством, я последовал за ней. Но она вышла не через гладкую дверь, со стороны которой слышался шум, а через черный ход, свернув на кухню. Я попытался сделать то же самое, но старик-серый преградил мне путь и посмотрел на меня если не с открытой враждебностью, то, по крайней мере, так, что мне оставалось воспользоваться все той же парадной дверью.
Выйдя на улицу, я был ослеплен настоящей вспышкой желтого: Салли Гуммигут, Кортленд, Банти Горчичная и даже маленькая Пенелопа. Они шагали по улице — и, кажется, явились сюда не ради Вермеера.

Перепись стульев

3.6.03.12.009: Крокетные молотки не могут использоваться для стука в дверь. Штраф: один балл.

— Так! — воскликнула Салли, завидев меня. — Нам сказали, что ты здесь, в зоне. С какой целью?
— Вермеер.
— Ну конечно. Для чего еще можно идти в зону? А мы хотим помочь тебе с переписью стульев.
— Вот как?
— Ага, — доброжелательно ответила Банти (даже не верилось, что она желтая), — поскольку ты самоотверженно вызвался исследовать Верхний Шафран, мы самоотверженно вызвались помочь тебе завершить работу, для которой ты был послан к нам.
— Ты ведь не против? — спросила Салли, чья улыбка резко контрастировала с чертами лица. — Ну, тогда…
Она не стала ждать ответа, а вместо этого трижды постучала в первую же дверь — абсолютно недружелюбно. Ей открыл мужчина средних лет. При виде нежеланной вспышки синтетического желтого он вздрогнул.
— Перепись стульев, — провозгласила госпожа Гуммигут, — по приказанию Главной конторы. Полагаю, у вас нет возражений?
Вопрос не требовал ответа, а потому она тут же приказала своим помощникам провести «полную перепись стульев». Я остался стоять на крыльце вместе с серым.
— Привет, — сказал я. — Я Эдвард Бурый.
— Привет. — Он подозрительно поглядел на меня.
— Это по заданию Главной конторы, — пояснил я, чувствуя себя глуповато.
— Что дает вам право рыться в моем доме?
— Каждый, кто проводит перепись, считается агентом Главной конторы и имеет право входить в жилище.
— Гм, — с сомнением промычал он. — Это вы запускаете Клуб вопрошающих?
— Надеюсь.
— Тогда не спросите ли вы, почему Прежние устанавливали краны отдельно для горячей и холодной воды?
— Почему бы вам самим не спросить на первом заседании? Не уверен, что у меня будет возможность.
Через несколько минут желтые вывалились наружу, зарегистрировав семь стульев, две софы и табурет для пианино.
— Спасибо, что уделили нам время, — максимально вежливо поблагодарил я и нагнал Гуммигутов с Банти — те подходили к следующей двери.
Их появление уже привлекло внимание серых, и на улице собралась небольшая группка. Стоял самый разгар дня, и зона была почти пустынна. Получается, желтые не собирались проводить перепись в тот час, когда люди сидят по домам.
Госпожа Гуммигут постучала в дверь. Открыла молодая женщина, которая уставилась на префектшу так дерзко, что вне Серой зоны это немедленно закончилось бы снятием множества баллов.
— Перепись стульев. По приказанию Главной конторы.
Серая оглядела каждого из нас по очереди.
— Ага. А я цветчик.
Кортленд не смог вынести такого нахальства.
— Ты хочешь сказать, Венди, что моя мать лжет?!
— В нашу пользу издано не так много правил, — ответила та. — Но правило о неприкосновенности жилища — одно из них.
— Бурый, покажи Венди свое разрешение на перепись, — велела префектша.
Я сказал, что не захватил его с собой, — но оно, как по волшебству, возникло в руках у Банти.
— Я позволила себе взять разрешение из твоей спальни. — И она протянула мне документ.
— Кажется, все в порядке, — пробормотала серая, внимательно изучив бумагу.
Желтые вошли, не произнеся ни слова. На этот раз они вели себя осторожнее, словно опасались обнаружить под ковром в холле ловушку бандитов или что-нибудь еще.
— Извините за все это, — сказал я Венди, когда мы остались вдвоем в холле.
Она ничего не ответила и не спускала с меня гневного взгляда, пока желтые не вернулись, переписав стулья.
— Послушайте, — обратился я к госпоже Гуммигут, уже стоявшей у очередной двери, — выходит как-то неудобно. Почему бы просто не спрашивать серых, сколько у них стульев?
— Это будет пустой тратой времени, — отчеканила Банти. — Серые — самые отъявленные лжецы.
— А тебе вообще необязательно здесь быть, — заметила маленькая юная Пенелопа, противная, как Салли, Кортленд и Банти, вместе взятые. — Можешь ушлепывать домой. Пусть серьезную перепись проводят профессионалы.
— Я останусь, — сказал я.
Госпожа Гуммигут невнятно хрюкнула, постучала в дверь и отпрянула, когда на пороге появилась Джейн.
— Ну-ну, — сказала та, — годами в Серой зоне не было ни одного желтого, а теперь сразу четыре!
— Это не твой дом, Джейн, — подозрительно заметила госпожа Гуммигут.
— Гниль съела твой цвет, Гуммигут.
Все резко вдохнули, уязвленные не самим оскорблением, а полнейшим отсутствием уважения, которое за ним стояло.
— Три дня до ночного поезда, — заметила Салли, — и все еще упорствует. Мне жаль твоего наставника в перезагрузке. Не забывай, для самых закоренелых есть Магнолиевая комната. Покажи ей свою бумагу, Бурый.
Джейн прочла разрешение и пропустила желтых.
— Что случилось, Джейн?
— Я позволила тебе использовать мое имя?
— Нет.
— Вот и не используй. И я хочу, чтобы ты остановил все это.
— Я не властен над желтыми.
— Ну же, красный, прояви немного твердости для разнообразия. Скажи, что ты обо всем этом думаешь.
Я глубоко вздохнул.
— Я хочу, чтобы ты отправилась со мной в Верхний Шафран.
— Повторяю: я против смерти на первом свидании.
— Ты можешь набрать баллов. Ты можешь избежать перезагрузки. Ты же сама говорила, что сбежать при помощи конвейера, например, в Ржавый Холм — это не идеальный вариант.
Мимо нас прошел Кортленд. Джейн подставила ногу. Он споткнулся, смерил Джейн взглядом и проследовал в подвал.
— Остерегайся его. Все мигом пойдет на беж, когда его мать уйдет на пенсию. Нам с тобой надо о нем позаботиться.
— Что это значит?
— Давай уберем его. Ты и я. Вдвоем. Этот день станет первой памятной датой.
— Извини, — я надеялся, что она просто смеется надо мной, — я против смерти на первом свидании.
Джейн расхохоталась — самым восхитительным образом. Затем ее внимание привлекли желтые, которые открывали шкафы, выдвигали ящики «в поисках складных стульев», как они выражались. Джейн наклонилась ко мне и с нажимом сказала:
— Развлечение закончено. Ты должен остановить все это!
— Но я провожу перепись стульев. Это приказ Главной конторы.
— На хрен Главную контору. Ты вправду думаешь, что желтые считают здесь стулья?
— А что еще они могут делать?
Джейн вздохнула:
— Это кампания по снятию баллов, дурачок. Они используют твою перепись стульев как предлог для того, чтобы порыться в наших вещах и найти нарушения. Чем больше найдут, тем больше нам придется работать, чтобы вернуть баллы. Но они могут делать это только во время переписей, утвержденных Главной конторой. Таковы правила.
— Я отправляюсь завтра в Верхний Шафран.
— Вот именно поэтому. Перепись заглохнет вместе с твоим исчезновением, и они хотят использовать эту возможность. Но вот в чем дело: тут есть вещи, которых они не должны найти. Вещи, которые должны оставаться спрятанными. Если желтые отыщут их, то останутся в зоне — лежать в чьем-нибудь дворике. Может, нам это сойдет с рук, а может, и нет. Ты хочешь, чтобы на твоей совести была гибель четверых желтых?
— Это что, розыгрыш?
Джейн уставилась на меня. Ясно, что это был не розыгрыш.
— Что у тебя за секрет, ради которого ты готова на убийство? — спросил я.
— Останови обыск, красный. Ты можешь спасти жизнь четырех человек, которых не слишком любишь и которые причиняют нам неслыханные страдания. Своеобразная этическая дилемма.
— Ты пойдешь со мной в Верхний Шафран?
— Красный, тебе придется идти одному.
В этот момент вернулась Салли Гуммигут и пролаяла цифры. Прежде чем я успел обдумать требование Джейн, префектша была уже у следующей двери, требуя впустить ее. Хозяин, постарше Джейн и не такой колючий, запаниковал. Я поймал взгляд Джейн. Она показала глазами наверх, на чердак.
— Я посмотрю наверху, — заявил я. — Надо же мне самому посчитать хоть что-нибудь.
Желтые переглянулись, но не смогли найти разумных возражений. Я стал подниматься по крутым узким ступенькам на третий этаж. Пенелопа с Банти занялись вторым. Лестница была винтовой, и когда я дошел до верхней площадки, решив немного передохнуть при тусклом свете снаружи, сердце мое бешено колотилось. Взявшись за ручку, я осторожно открыл дверь.
Свет проникал лишь через узкое, разделенное надвое окно в дальнем конце комнаты, — то есть его было немного. Я заметил небольшую кровать, стол, комод и ларь из сосны. Стул был только один, в центре, и его занимала какая-то старуха в простом льняном халате без всяких кружков или значков, говорящих о заслугах. Она вязала длинный шарф, беспорядочными волнами ниспадавший к ее ногам. Руки ее были узловатыми и шишковатыми, точно старые корни. Лица старухи я разглядеть не мог — лишь заметил выдающиеся скулы и мягкие складки дряблой кожи; когда она говорила, они двигались. Если бы женщина не пошевелилась, я принял бы ее за пропавшую в ночи, высушенную солнцем: таких находили время от времени.
Старуха прекратила вязать, когда я вошел, но не взглянула на меня, а лишь прислушалась к моим шагам, как-то по-особенному.
— Джейн?
— Нет. Это Эдвард Бурый.
— Сын нового цветоподборщика?
— Да, мадам. Что вы здесь делаете?
— Мало что. Но у меня есть мое вязание да еще «Ренфру» перед сном.
Она, не глядя, потянулась за стоявшим возле нее стаканом воды — пальцы поползли по крышке стола, пока не наткнулись на стакан, и схватили его. Волосы у меня встали дыбом, меня затрясло. Я никогда такого не встречал прежде и не думал, что встречу.
— Вы… слепы!
Женщина коротко рассмеялась.
— Мы все слепы, мастер Бурый, просто одни больше, другие меньше.
— Но этого не может быть, — выпалил я. — Как только человек начинает терять зрение, его поражает плесень, разновидность С, и… послушайте, вас надо исследовать, а не держать на чердаке!
— Хм… Джейн говорила, что вы слегка придурковаты. Меня следует прятать, потому что я могу рассеять страх, а страх — чувство, весьма полезное для Коллектива.
— Страх перед ночью?
— Да. Несколько незрячих, нащупывающих дорогу, покончат с этой бессмыслицей, разве нет?
— Не понимаю.
— Значит, вы совершили все, что от вас требовалось. Что делается внизу?
— Налет Гуммигутов. Чтобы снять баллы.
— Джейн говорила также, что у вас есть кое-какие задатки. Полагаю, вы их проявили. Вам надо идти.
Я закрыл за собой дверь и сбежал вниз. Джейн стояла на пороге. Толпа у дома выросла: серые возвращались с полей, фабрики и из теплицы. Некоторые держали в руках инструменты. Атмосфера в зоне стала более мрачной.
— Как вы поладили с госпожой Оливо? — поинтересовалась Джейн.
Я нервно оглянулся. Серые молча смотрели на меня.
— Сколько всего человек вы спрятали? — спросил я.
— Шестнадцать в Серой зоне. Еще один живет над тобой. Пропавшие в ночи, которые серьезно пострадали, несколько перезагрузочников. Пятеро слепы, у одного неподвижно все, что ниже пояса. Для префектов все они «незарегистрированные сверхкомплектники», и за укрывательство каждого полагается штраф в двадцать тысяч. Он грозит всем, кто живет в доме или «не может доказать, что не знал об этом».
— Незарегистрированные сверхкомплектники? — повторил я, впервые слыша это определение.
— Согласна, это слишком казенный термин. Мы зовем их лишними.
— Ульрика из зенитной башни, которую кормит Томмо… — Я вспомнил его воображаемого друга. — Он знает о них?
— К счастью, нет. Но подкармливание воображаемых друзей — давняя традиция, а сэндвич — это всегда хорошо. Знаешь, как сложно унести что-нибудь из столовой?
Я сказал, что знаю. Ланчевые инспекторы имели право остановить и обыскать кого угодно: принимать пищу в неурочное время строжайше запрещалось.
— А попробуй набрать еды для шестнадцати человек! Пусть даже тебе помогает апокрифик.
— Вот он, Перкинс Брусникка, — пробормотал я. — Я оставлял ему еду в дупле. А утром ее никогда там не оказывалось.
Джейн положила руку мне на плечо.
— Спокойнее, красный, — сказала она, заметив мою подавленность. — Мало кто вообще что-нибудь замечает. Снаружи все может выглядеть чинно-благородно, но за закрытой дверью пылает пожар. А теперь — не прекратишь ли ты все это, пока не стало хуже?
— Да, — тихо сказал я, внезапно осознав масштабы происходящего, — думаю, ты права.
— Что ты нашел там? — осведомилась Салли Гуммигут, выходя из дома.
— Трехместную скамью и кресло, — ответил я надтреснутым голосом.
— Отлично.
И префектша направилась к следующему дому.
— Стойте!
Она остановилась.
— Я решил, — медленно произнес я, — вести перепись менее… вызывающим образом.
Я начал потеть и сглотнул слюну, стараясь побороть свою робость. Желтые, все четверо, пристально глядели на меня.
— Нет, ты не можешь, — агрессивно-визгливо возразила маленькая Пенелопа. — Ты будешь проводить перепись так, как решат префекты, или не будешь проводить ее вовсе.
— Тогда я не буду проводить ее.
— Будешь, — заявила Салли. — И это прямой приказ.
— Через сутки я буду лежать мертвый на дороге в Верхний Шафран, — ответил я; в моем голосе совершенно явственно звучало мрачное предчувствие. — И я могу позволить себе не повиноваться вам в этом конкретном случае, мадам.
— Именно из-за твоей почти неизбежной смерти мы и вынуждены торопиться, — заметила Банти самым что ни на есть черствым тоном. — Если Главная контора доверила тебе эту важную работу, ты должен завершить ее как можно скорее. Коллектив ждет, что все граждане будут действовать с максимальной добросовестностью.
— А я говорю: «Нет».
Они уставились на меня в изумлении.
— Мы великодушно разрешаем тебе пересмотреть свой ответ, Бурый, — сказал Кортленд. — Невыполнение прямого приказа префекта влечет за собой штраф до пятисот баллов. С тебя что, мало сняли сегодня?
С меня сняли слишком много, и потеря еще полутысячи баллов поставила бы меня на грань перезагрузки. Все было так безнадежно несправедливо. Я отказался выполнять приказ не ради сохранения тайны лишних, а ради спасения желтых. Серые, стоявшие рядом, были вовсе не зеваками, а людьми, готовыми защищать секреты своих чердаков, раскрытие которых грозило им двадцатитысячным штрафом — за пособничество. Я посмотрел на Джейн, на серых, потом на желтых, даже не подозревавших, как легко они могут пойти на удобрения.
Я был готов уже подтвердить, что не стану выполнять прямой приказ: это свело бы количество моих баллов к нулю и похоронило бы мечту жениться на Констанс в ближайшие десять лет. Но тут пришло спасение, с неожиданной стороны — от почтальона.
Он пробрался сквозь тесную группу стоявших, кивнул всем в знак приветствия и стал раздавать почту. Его появление казалось странным, почти неестественным. Я удивился бы меньше, если бы с неба вдруг свалилось пианино или мимо на велосипеде проехал говорящий медведь. Мы все стояли и молча смотрели, как почтальон раздает конверты, — только подозрительно переглядывались.
— Смотри-ка, Пенелопа, — сказал почтальон, — даже для тебя кое-что есть.
Он протянул ей пакет, приложил руку к кепке и удалился. Преимущество внезапно оказалось на моей стороне. Я узнал пакет.
— Ну что ж, последний шанс для тебя, — сказал Кортленд. — Ты отказываешься выполнять прямой приказ?
Я в упор поглядел на него. Меня послали к Внешним пределам, чтобы я получил урок смирения. И я получил его, но не от префектов или других представителей власти, а от серых, которые укрывали пропавших в ночи, покалеченных, укрывали с большим риском для себя.
— Вы говорите о добропорядочности? — сказал я; голос мой больше не дрожал. — О той самой, которая позволила вам передать почтовый код Трэвиса Канарейо за день до того, как стало известно о его смерти?
Настала мертвая тишина. У Трэвиса был престижный код ТО3, так как он обитал на Медовом полуострове — оплоте желтых. Этот код открывал для желтого любые двери. Этот код давал его обладателю возможность навсегда покинуть Внешние пределы. Этот код злобная бабка и дядя-убийца, видимо, решили раздобыть любым способом — лишь бы устроить жизнь юной Пенелопы. Код Трэвиса достался ей в последний день, когда разрешалось получать коды, — в ее двенадцатый день рождения.
— Я послал вещи Трэвиса по его коду, — добавил я, — и думал, что переадресовывать пакет будут долго. Но я ошибся. Пакет доставили как раз сегодня.
Банти с Пенелопой, казалось, пребывали в замешательстве. Салли с Кортлендом поглядели друг на друга, потом на пакет. С них мгновенно слетела спесь, и почти минуту никто не произносил ни слова.
— Он был пропавшим в ночи, все равно что мертвым, — проворчала госпожа Гуммигут. — Я всего лишь предвидела неизбежное. Принимаю на себя вину.
Она вонзила в меня взгляд — я выдержал его. Они могли оправдываться либо по поводу куска металла в голове Трэвиса, либо по поводу кода. Но не насчет того и другого. Впрочем, Гуммигуты должны были знать об этом.
— Перепись прекращается, — тихо объявила префектша. — Банти, верни мастеру Бурому его разрешение.
— Как?..
— Делайте, что я сказала, Банти Горчичная.
Она протянула мне документ. Я посчитал, что настало время уйти, и быстро зашагал прочь, оставив позади исходящих ненавистью и ненавидимых желтых среди возмущенных серых; опекаемые ими лишние остались непотревоженными и тайну эту не раскрыли. Еще я оставил позади одну серую со вздернутым носиком, надеясь, что она достаточно впечатлилась и наконец согласится составить мне компанию в Верхний Шафран.

Слизни, джем и билеты

7.3.12.31.208: Дерзкое пренебрежение правилами, касающимися темного времени, недопустимо.

Дома я нашел записку от Виолетты с напоминанием, что мы договорились встретиться этим вечером под фонарем, для романтической прогулки, и что я должен почистить зубы и нанести увлажняющий крем на губы. К записке прилагалась баночка с джемом. Из логановых ягод. Совсем маленькая — такие раздают на дегустационных сессиях, проводимых главным джемщиком сектора. Я улыбнулся сам себе — но, несмотря на Виолеттину сердечность, все же очистил чулан от лишних предметов, чтобы иметь надежное убежище на случай неожиданного появления девушки. Я даже попрактиковался в убегании от нее — то есть в бесшумном проникновении в чулан из любого места в доме за пять секунд. Мне удалось добежать от парадной двери до чулана меньше чем за четыре секунды. Я вышел из своего убежища, весьма довольный собой, и тут раздался голос, заставивший меня подпрыгнуть.
— Во имя темно-синего, молодой человек, что вы делаете?
То была госпожа Ляпис-Лазурь. Вероятно, она неслышно для меня вошла через заднюю дверь.
— Я… эхм… тренируюсь для игры в прятки.
— Хмм, — голос ее звучал странно-повелительно, как в случаях, когда она рассказывала истории или говорила о библиотеке, — это не прятки от Виолетты, случайно?
— Может быть.
Улыбка озарила ее строгое лицо.
— Я вас не виню. Виолетта — ужасное дитя, страшно избалованное. Я слышала, вы собираетесь в Верхний Шафран?
Я подтвердил, что это так. Библиотекарша еще раз напомнила, что, по ее мнению, там должна прятаться библиотека — в густых дубово-рододендроновых зарослях — и мне надо не забывать об этом.
— Я сражен вашим оптимизмом, — заметил я. — Никто больше не верит, что у меня есть хоть малейший шанс вернуться.
— А… — Она была слегка сконфужена. — Я… э-э-э… кое-что приготовила на этот случай. Можно, я объясню?
Я вздохнул.
— Давайте.
Она протянула мне красивую деревянную шкатулочку размером с гусиное яйцо, не больше.
— Здесь два слизня, способных возвращаться домой, каждый в своем отделении. Первый помечен как «Ура, это библиотека», второй — «Вот невезение, это не она». На каждом есть таксономический номер. Вам надо только выпустить нужного слизня, когда вы окажетесь в Верхнем Шафране. Надо повторить еще раз?
— Думаю, я все понял. Вы знаете, что Верхний Шафран более чем в сорока милях отсюда?
Госпожа Ляпис-Лазурь улыбнулась.
— Я не доживу до возвращения слизня. Но библиотекари, которые придут вслед за мной, доживут. Время определенно на нашей стороне. Что бы вы хотели получить в обмен на услугу?
Я задумался на секунду.
— Я хотел бы услышать конец «Ренфру» сегодня вечером. Поймает он того, кто ограбил поезд, или нет?
Она улыбнулась.
— Не знаю, кто там использует систему центрального отопления не по назначению, причем самым возмутительным образом, но, уверена, мне удастся призвать их к порядку.
— Очень вам благодарен, — ответил я. — А теперь извините…
В дом через парадную дверь вошел апокрифик. Я отыскал его в гостиной: он смотрел отсутствующим взором на одно из полотен Веттриано.
— Правда? — сказал он, когда я сообщил ему о джеме. — Покажите мне.
При виде малюсенькой баночки он скорчил гримасу — но обещание надо было выполнять. Мы уселись на диван.
— Вчера вы говорили, что застали времена до модели «Т», когда все предпочитали «форды» с боковым расположением клапанов.
— Да?
— Я проверил по Книге скачков назад. Моторы с боковым расположением клапанов были запрещены в ходе Третьего Великого скачка назад. С тех пор прошло сто девяносто шесть лет.
— Так в чем же вопрос?
— Сколько вам лет?
Он подумал и стал загибать пальцы.
— В августе мне исполняется четыреста пятьдесят два. Было бы здорово получить открытку, а о подарке не стоит беспокоиться. Если это не джем, конечно.
— Как вам удалось прожить так долго?
— Не умирая. Видите?
Он задрал рубашку. На месте почтового кода стояло НС-Б4.
— Это означает «Незначительное старение — Бакстер 4». Моя фамилия — Бакстер. Итак, если вам надо спроектировать историка, какие параметры вы заложите?
Я поразмыслил.
— Интеллект, чтобы анализировать происходящее.
— Очень любезно с вашей стороны.
— Превосходная память.
— Подлиза. Что еще?
— Долгожительство?
Он улыбнулся.
— Именно. Я совсем не подвержен дряхлению — этому бичу человечества.
Какое-то время я смотрел на него, не в силах ничего сказать.
— Вы, должно быть, видели много всего.
Он кивнул.
— Не много всего — я видел все.  Помните, я говорил, что был историком? Я солгал — я до сих пор остаюсь им. Но Бакстеры не учат, Бакстеры наблюдают. Записывают, накапливают сведения, составляют отчеты.
— Для кого?
— Для Главной конторы.
— Но если никто больше не изучает историю, — заметил я, — для чего сохранять информацию?
— Вы все неправильно понимаете, — медленно произнес он. — Это не я существую, чтобы сохранять информацию о вас. Это вы существуете, чтобы поставлять мне информацию.
То была интересная идея — хотя, очевидно, совершенно сумасшедшая. Можно точно так же предположить, что мы существуем лишь для того, чтобы дома были обитаемы, или для того, чтобы было кому продавать овалтин и веревки.
— Значит, если я правильно понимаю, — пробормотал я, — мы здесь лишь для того, чтобы у вас был предмет для изучения?
— В точку. Удивительно, что вы так спокойно восприняли идею. Те, кто дает себе труд задумываться о смысле жизни, обычно расстраиваются, представив себе все это.
— В таком случае, — мне пришлось соображать быстро, — в чем же смысл вашей жизни?
Апокрифик рассмеялся.
— В том, чтобы изучать всех вас, разумеется. Это идеальный симбиоз. Когда мои исследования будут завершены, меня отзовут в Смарагдский университет, где я представлю полученные результаты.
— И когда же?
— Когда исследования будут завершены.
— А как вы узнаете, что они завершены?
— Меня отзовут в Смарагд.
— Это безумие!
— Поглядите вокруг: почти всё — безумие.
С этим я не мог не согласиться. Но апокрифик, которому, видимо, редко выпадал шанс выговориться, продолжил:
— Изначально Бакстеров было десять, но отчаяние унесло всех, кроме одного. Самый слабовольный должен был остаться последним из нас. Увы, это оказался я. Мне пришлось одному нести груз ответственности.
— Какой ответственности?
— Без меня жизнь любого человека не имеет смысла.
— Кажется, Манселл говорил, что смысл нашей жизни придает цвет?
— Он придает лишь видимость смысла. Это сбивающая с толку абстракция, вставной номер на ярмарке увеселений. Пока все заняты своим хроматическим продвижением, у них в голове не остается места для других, разрушительных мыслей. Понимаете?
— Не совсем. — Необычные воззрения Бакстера на окружающую действительность смутили меня. — А То, Что Случилось, — чем оно было?
— Я родился после Явления. Я не знаю, что случилось. Но если хотите выяснить это, надо отправиться в Ржавый Холм и продолжить дело Зейна и Охристого.
— Картины на потолке?
— Там, на потолке, изображено всё, — сказал Бакстер. — Нужен лишь ключ.
У меня возникло сильнейшее предчувствие — такое же, как при появлении призрака. Панель, скрытая в перпетулите, колебания, движущие моторами, теперь это: мир был гораздо разнообразнее, чем воображал я, а человечество, возможно, — еще разнообразнее.
— Но…
Я не закончил фразу: в дверь три раза громко постучали. Никто не должен был видеть, что я замечаю присутствие Бакстера и уже тем более разговариваю с ним. Поэтому я пошел посмотреть, кто явился. Это оказался Кортленд Гуммигут — один. Вид у него был… деловой.
— Двадцать две минуты.
— Не понял?
— Двадцать две минуты, — повторил он, — до отхода поезда. Ты отдал свой билет де Мальве. Вот другой. Завтра в это время ты будешь в объятиях своей ненаглядной. Ни похода в Верхний Шафран, ни переписи стульев, ни женитьбы на Виолетте — ничего. Твоя жизнь станет такой же, как до приезда сюда, на Внешние пределы.
— С меня сняли восемьсот баллов.
— Это уж тебе придется выкручиваться самому.
— В чем тут подвох?
— Никакого подвоха, — сказал он с натянутой улыбкой. — Мы даем тебе билет, ты садишься на поезд. Ты не должен нам ничего, мы не должны тебе ничего. Жизнь с нуля. Как будто тебя здесь никогда не было.
— Мне надо поговорить с отцом.
— Можешь оставить ему записку. Он поймет. Двадцать две минуты. Если ты едешь, надо уезжать сейчас.
Они все точно рассчитали время. Решиться было легко. Я взял билет.
— Молодец, — похвалил меня Кортленд. — Увидимся на вокзале.

Билет на предъявителя

2.6.32.12.269: Список скачков назад ведется в самом западном городе Восточного Зеленого сектора. Скачки назад выбираются в обратном алфавитном порядке.

Кортленд и вправду рассчитал все точно: когда мы оказались на вокзале, то увидели только что прибывший поезд. Банти была на своем обычном месте. Она кивнула Кортленду, который повернулся и побрел в город без единого слова. Становилось все жарче, в небе не было ни облачка. Наблюдающие за поездами, собравшись на склоне выемки, обмахивались своими блокнотами.
Я открыл дверь вагона, улыбнулся в знак приветствия добродушной синей в шляпке с вуалью и сел. Рядом со мной никого не было, а в вагоне — почти никого. Я поглядел на Банти, все еще сидевшей на платформе. Она постаралась вложить в ответный взгляд столько презрения, сколько могла, — то есть немало. Глубоко вздохнув, я откинулся на спинку сиденья. Поезд должен был отправиться, как только погрузят линолеум, а так как мне не терпелось уехать отсюда, время тянулось медленно. Я не знал, что скажет нефритский Совет, когда я прибуду раньше срока, — но какая разница? Я уезжал прочь из Восточного Кармина, и я был жив.
— Мастер Эдвард? Для вас телеграмма.
Это был Стаффорд: улыбаясь, он приложил руку к кепке. Я поблагодарил его и спросил, как он узнал, что я в поезде. Оказалось, ему надо было забрать пассажира — а с полдюжины телеграмм для доставки находились при нем всегда.
— Надолго уезжаете, мастер Бурый? — спросил он.
— Навсегда, Стаффорд. Спасибо за все.
— Вы очень добры, сударь. Надеюсь, у вас все будет восхитительно-бессобытийно.
— Да, — медленно ответил я. — И я тоже надеюсь.
— Возвращаетесь к своей обычной жизни, так, мастер Эдвард?
— Да-да. Рассчитываю, что так.
— Мастер Эдвард…
— Да, Стаффорд?
— Никогда не упускайте шанса завязать роман. При любых обстоятельствах.
— Вы имеете в виду Джейн?
Но он ничего не ответил.
— Приятной поездки, мастер Эдвард.
Он снова коснулся кепки и пошел. Я опять откинулся к спинке, смущенный и раздраженный. Стаффорд мог подсмеиваться надо мной — а мог и вообще не иметь в виду Джейн. Я попытался не думать о ней и сконцентрироваться на полученных мной уроках: не раскачивай лодку, не высовывайся, уважай цветовую шкалу, но прежде всего — не пытайся усовершенствовать систему очередей. Все, что я усвоил в Восточном Кармине, должно было теперь послужить мне основой для долгой и успешной жизни. При толике удачи я женился бы на Констанс, снабжал бы Коллектив веревками и помог бы семейству Марена произвести на свет такого красного ребенка, какого у них никогда не было. Все выглядело действительно очень просто — и в каком-то смысле я благодарил свою счастливую звезду, что в мои опасно асоциальные воззрения была внесена ясность.
Начальник станции поднял флажок, и впервые после приезда в Восточный Кармин я расслабился. Улыбнувшись, я поглядел в окно. Единственный прибывший пассажир выглядел совсем как Берти Маджента: такие же большие уши, слегка осоловелый вид. Я пригляделся. Это был Берти Маджента, одетый в легкий костюм-тройку синтетического фиолетового цвета и такую же шляпу. В одной руке Берти держал небольшой чемоданчик, в другой — надушенный платок, который поднес к носу. Ботинки его были завернуты в газету — вероятно, для того, чтобы не испачкать их.
— Берти! — окликнул я его, опустив окно. — Ты ли это?
— Привет, Эдди. Уезжаешь?
— Это длинная история. Ради Манселла, что ты здесь делаешь?
— Вот шутник, — отозвался он со смехом. — Опять меня разыгрываешь?
— Совсем нет. Мне правда интересно.
— Так это ведь ты послал мне телеграммы — что-то насчет веселой суб-бета-девчонки, которая готова, — он наклонился ко мне и понизил голос, — предоставить услугу, чтобы попробовать.
— Томмо! — воскликнул я, мигом сообразив, что произошло.
Я, как идиот, назвал имя Берти в его присутствии.
— Нет, ее вроде как зовут Имогена, и, похоже, это именно такая кобылка, которая мне нужна. Если она хоть наполовину так пурпурна, как говорилось в твоей телеграмме, я с радостью заплачу тебе комиссию за знакомство. Пятьдесят баллов, как ты и просил.
— Произошло недоразумение.
— Что?! Она несвободна?
— Нет. То есть, пожалуй, что и свободна, но…
— Добро пожаловать в Восточный Кармин! — послышался чей-то голос.
Обернувшись, я увидел Томмо и Фанданго, которые шли по платформе. Позади них, во дворе станции, стоял городской «форд». Берти встречали по полной программе. Фанданго, подойдя к нему, тепло поздоровался и повел к «форду». Томмо же подошел к окну, чтобы поговорить со мной.
— Что ты делаешь в поезде, Эдди?
— То, что должен был сделать сразу по прибытии сюда. И между прочим, ты не имел права связываться с Берти.
Он улыбнулся.
— Я хотел рассказать тебе о своих планах, но не знал, как это сделать, чтобы ты не пришел в ярость. И поэтому не стал.
— Ты послал телеграмму от моего имени!
— Скажем так: я сообщил слегка искаженные сведения об отправителе. Это ничуть не страшнее, чем вранье про кролика. На самом деле я оказываю семейству Маджента услугу. Это дальновидно, если ты понимаешь, о чем я.
— Но Берти — пустоголовый болван. Я не пожелал бы выйти за него своему злейшему врагу!
— Ты и не желаешь выйти за него своему злейшему врагу. Ты желаешь выйти за него очаровательной Имогене.
— Северус и она будут несчастны. Как ты можешь участвовать в этом?
— А я буду несчастным без налички. Так что либо они, либо я. Пока, Эдди.
Он направился к вокзалу, где его ждали Фанданго и Берти. Я откинулся на спинку сиденья. На смену моей расслабленности пришли раздражение и расстройство. Я понимал, что несу частичную ответственность, но сделать ничего не мог. Я заночую в Кобальте и вернусь в Нефрит завтра к ланчу. Я распечатал телеграмму. Это было не самое лучшее известие в моей жизни.

ЭДВАРДУ БУРОМУ РГ6 7ГД ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ЗКС ОТ КОНСТАНС МАРЕНА СВЗ 63Х НЕФРИТ 33С ТЧК НАЧАЛО СООБЩ ТЧК РАДА СЛЫШАТЬ О ТВОЕЙ УДАЧЕ НАДЕЮСЬ ВЫ С ДЕ МАЛЬВА БУДЕТЕ СЧАСТЛИВЫ ВМЕСТЕ И ОДНАЖДЫ НАШИ ПУТИ ВНОВЬ ПЕРЕСЕКУТСЯ ТЧК ТАК КАК ТВОЙ БРАК УМЕНЬШИЛ РАЗМЕР МОЕГО БРАЧНОГО РЫНКА Я ПРИНЯЛА ПРЕДЛОЖЕНИЕ РОДЖЕРА МЫ ПОЖЕНИМСЯ ВЕСНОЙ ТЧК ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ КОНСТАНС Ц ТЧК ПОСТСКРИПТУМ РОДЖЕР ШЛЕТ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И СПРАШИВАЕТ МОЖЕТ ЛИ ОН ВЗЯТЬ ТВОЮ ТЕННИСНУЮ РАКЕТКУ КОНЕЦ СООБЩ

Мне стало плохо, я ощутил прилив гнева — ведь я стал жертвой обмана. Но одновременно пришло облегчение. Я закрыл глаза и скомкал телеграмму.
— Плохие новости? — спросила синяя с вуалью.
— Десять минут назад были бы плохие, — ответил я, размышляя над словами Стаффорда, — но сейчас это, наверное, лучшие новости в моей жизни.
Я встал и открыл дверь вагона — в тот самый момент, когда начальник станции подносил к губам свисток. Однако не успел я выйти наружу и затворить дверь за собой, как подбежала Банти. Глаза ее метали молнии.
— Мы заключили сделку, Бурый!
— Сделка отменилась.
— Мы бы сказали тебе, если бы она отменилась!
Прежде чем я успел сообразить, она грубо толкнула меня обратно в вагон. Я подставил ногу, чтобы дверь не закрылась, и сумел наполовину протиснуться обратно. Банти больно давила мне на грудь, а потом схватила меня за ухо. Начальник станции и синяя с вуалью смотрели на все это: свисток первого застыл у самых губ, а вторая в нетерпении и ужасе громко цокала языком, потрясенная невиданным случаем — схваткой на перроне. Банти была сильнее меня, и схватка скоро свелась к тому, что она напирала на меня снаружи, а я старался удерживать лакированную дверь изнутри. Я поймал взгляд начальника станции. Я знал, что он не рискнет своей должностью, чтобы помочь мне, но я знал также, что пунктуальность жизненно важна. Поэтому я внезапно отпустил дверь, и мы с Банти покатились внутрь вагона. Начальник станции захлопнул дверь и дал свисток. К тому времени, как мы расцепились, замок на двери уже щелкнул и поезд тронулся.
— Идиот! — завопила Банти, всклокоченная, в сдвинутом набок переднике. — Посмотри на меня!
Я заметил, что мы с ней, похоже, стали попутчиками. Она возразила, что лишь на сорок минут — до Синегорода, где она сообщит станционному работнику о моем поведении и применит, если надо, силу, чтобы удержать меня в вагоне.
— А следующая после этого остановка будет в Зеленопутье, за пределами Западного Красного сектора, — добавила она. — И ты перестанешь действовать нам на нервы.
На это я не ответил, а лишь сказал, что рассек губу и что мне надо в туалет. Банти осталась в вагоне. Я слышал, как она принялась извиняться перед синей, называя меня «настоящим бедствием».
Я, однако, пошел не в туалет, а в следующий вагон, опустил окно и вылез наружу, нащупав ногой ступеньку, затем чуть-чуть выждал и спрыгнул. Поезд уже набрал приличную скорость, но я почти не пострадал, так как свалился на траву и скатился в колючий кустарник. Я сел, исцарапанный до крови, и стал смотреть, как удаляется поезд, пока он совсем не скрылся из вида. После этого я побрел по шпалам к вокзалу.
— Передумали? — спросил начальник станции, когда я через двадцать минут вскарабкался на платформу.
— Внешние пределы завладевают тобой.
— Смотрите, как бы не овладели совсем, если останетесь здесь надолго.

Последний вечер в неведении

4.2.12.34.431: Отступления в меню чайных не допускаются.

Я побрел в «Упавшего человека», где, по давно заведенному обычаю, Карлос Фанданго должен был угощать Берти чаем с печеньем и обсуждать с ним размеры приданого и выкупа, рейтинг удовлетворенности и достоинства. Я не знал, что буду делать, но знал, что надо сделать что-то.
Северус шагал взад-вперед на другой стороне улицы. Прежде чем я успел хоть что-то сказать, он ударил меня по носу — не очень сильно, но достаточно для того, чтобы я остановился.
— Вот тебе за то, что ты обманул мое доверие, — пояснил он. — Я думал, ты сочувствуешь нам в нашем тяжелом положении. А оказалось, ты пригласил сюда этого идиота Мадженту, чтобы он попробовал товар перед покупкой. За кого ты принимаешь Имогену? За созревший фрукт?
— Это не я. Я полагал, ты выслеживаешь того, кто готов продать собственные пальцы за несколько баллов.
— О! — В голосе его тут же послышалось раскаяние. — Томмо?
— Он самый.
Я посмотрел через улицу в окно чайной. Похоже, Фанданго и Берти вели серьезный разговор. Имогена сидела между ними и выглядела просто восхитительно в своей неформальной уличной одежде со шляпой № 8. Она ничего не делала — лишь угрюмо взирала то на отца, то на потенциального мужа.
— Но ты не можешь утверждать, что совсем не виноват, — продолжил Северус. — Ведь Томмо наверняка узнал о Мадженте от тебя.
— Ладно, я это исправлю.
— Как?
Я протянул Северусу неиспользованный железнодорожный билет. Он широко раскрыл глаза. Он едва успел спрятать билет в карман, когда показалась кипевшая от гнева Салли Гуммигут вместе с Кортлендом. Они явно не собирались включать меня в список приглашенных на день рождения.
— Что ты здесь делаешь, Бурый? Кажется, мы договорились, что ты уедешь?
— Обстоятельства изменились.
Она пристально поглядела на меня.
— Я надеюсь, тебе не придется сожалеть о своем решении, — холодно сказала она.
— Это угроза, госпожа префект?
— Совсем нет. Просто замечание.
— Я учту его. И считаю своим долгом сообщить, что госпожа Горчичная уехала на поезде в пятнадцать сорок три.
— Что?! Банти? Побег? Невозможно!
И, пообещав разобраться со мной позже, Салли Гуммигут пошла выяснять, что же случилось с Банти.
— Значит, ты должен мне билет, — сказал Кортленд. — Сделка есть сделка.
— Сделка была в том, что я сяду в поезд. И я сел.
— Если заступаться за серых, это может дорого обойтись, — заметил Кортленд, скользнув взглядом по Северусу. — Надеюсь, у тебя карманы набиты.
— Я намерен поставить вопрос о серых на следующей неделе, в зале Совета, — сказал я. — Думаю, нас ждут кое-какие изменения.
Но Кортленд был не слишком впечатлен моей бравадой.
— Строишь планы на следующую неделю? Восхитительный оптимизм. — С этими словами он отправился нагонять свою мать.
— Возьми овсяное печенье, — предложил Северус, когда Кортленд скрылся. — У нас закончился сироп, и пришлось использовать масло из печени трески.
— Сильно крошится, — сказал я, откусив кусочек, — и вкус немного рыбный.
Мы стояли на противоположной стороне улицы, поглядывая на окно «Упавшего человека».
— Раз у нас теперь есть два билета, надо обязательно принять предложение цветчика, — пробормотал Северус. — Мы уедем воскресным поездом, сразу после того, как Имогена пройдет тест. — Последовала пауза. — Эдди…
— Да?
— Почему ты не уехал? Ты почти наверняка исчезнешь завтра в загородных полях. И я знаю, что ты, скорее всего, не хочешь жениться на Виолетте.
— Хочешь знать настоящий, честный, стопроцентно правдивый ответ?
Он кивнул.
— Здесь, в Восточном Кармине, есть кое-кто. Этот кое-кто — совершенно невозможный. Все это плохая идея и закончится самым худшим образом. Но неважно, потому что каждая минута, проведенная вместе с ней, делает мою жизнь полноценной.
— Да, — сказал Северус, глядя в окно на Имогену, — я знаю, о ком ты говоришь.
Несколько минут мы стояли в молчании.
— Еще печенья? — спросил он.
— Нет, спасибо.
Вернувшись домой, я написал несколько писем. Одно — Констанс, где говорилось, что я всегда собирался жениться на ней и что мы оба стали жертвами обмана со стороны более высокоцветных. Другое — отцу, о том, как сильно я его любил. Третье — Фентону, с извинениями за кролика и пятибалльной монетой в качестве компенсации. Сложив письма в верхний ящик, чтобы их нашли при уборке, я спустился вниз — состряпать ужин. Я приготовил больше, чем нужно, и разложил еду на два блюда: второе — для апокрифика и его лишнего.
Время от времени в дверь стучали. Мое сердце всякий раз подпрыгивало — вдруг это Джейн, которая передумала и решила отправиться со мной в Верхний Шафран? Но нет: это были жители города, которым было что-нибудь нужно в Верхнем Шафране: поискать Флойда Розоватого, пропавшего лет десять назад, или Джонсона Макхаки, сделавшего то же самое за двадцать три года до Флойда.
— Я выкрикну его имя, — пообещал я пожилой вдове Макхаки, которая, несомненно, получила бы первое место на конкурсе несбывшихся надежд.
Пришла Люси Охристая — пожелать мне удачи — и принесла записку из Серой зоны.
— У тебя новое имя: Тот, Кто Бегает с Ножницами в Руках.
Я слышал эту фразу раньше: отчасти то был намек на директиву «О безопасности внутри жилища и колюще-режущих предметах» в восьмом разделе Книги здравого смысла, но прежде всего — обозначение для человека, не задумывающегося о том, сколько вреда он причиняет своим эгоистическим стремлением к безнравственным идеалам. Человека, отвергающего простую чистоту радуги и, следовательно, несовместимого с миром Манселла. Другими словами, неисправимого, давно созревшего для перезагрузки. Со стороны серых — очевидный комплимент.
— Такая честь, — заметил я, — обычно оказывается посмертно.
— Я подумала, тебе будет приятно, пусть даже ненадолго.
— Как ты заботлива. Кто передал послание?
— Такая, со вздернутым носиком, очень драчливая. Как там у вас — дело сделано?
— Она не из тех девушек, которые «делают дела», мне кажется.
Люси согласилась, потом попросила меня взять маятник, чтобы провести в ходе экспедиции серию испытаний.
— Все мои расчеты показывают, что Верхний Шафран наполнен музыкальной энергией, достигающей своего пика вместе с появлением шаровых молний каждые тридцать семь дней.
Я заявил, что это очень интересно, но у меня дел и так выше крыши. Люси не стала возражать, крепко обняла меня, велела возвращаться живым и ушла.
— Томмо был прав, — сказал отец, придя с работы, — у де Мальва полно денег. За тебя дают десять штук, две из них авансом.
Мне надоело, что меня считают товаром.
— Аванс? — спросил я. — Чего ради?
— У Томмо настоящий талант посредника. Джордж де Мальва сказал мне, что отдаст дочь, как только увидит результат твоего теста. Я держу слово: половина суммы — твоя.
— А что, если я не вернусь?
— Мы сделаем так, что ты вернешься живым и невредимым, — тихо заметил он. — Только пока не знаем, как именно. Что собираешься делать сегодня вечером? Пойти на концерт Верди?
— Может, поиграем в скрэбл? — предложил я, решив быть дома на случай, если Джейн придет поговорить со мной.
Отец согласился, хоть и не очень любил скрэбл, и пошел за доской.
Остаток вечера видится мне сейчас, словно в тумане. Приходили префекты, чтобы пожелать мне удачи и дать бесполезные советы, которые можно было с удовольствием игнорировать. Явилась, приличий ради, даже Салли Гуммигут — ее уста произносили теплые слова, но глаза источали яд. Апокрифик любезно взял из двух блюд то, что было поменьше, и я только что получил тройное количество очков за слово «лазурь», когда раздался удар колокола, возвещающего о наступлении темноты.
— У меня назначена встреча с Виолеттой, — пробормотал я. — Так что я пойду.
— Рад, что ты свыкаешься с этой мыслью, — отозвался отец. — Она и вполовину не столь ужасна, какой кажется.
Однако я не пошел на свидание с Виолеттой, как предполагал отец, а спрятался в чулане, как и замыслил. Там я сидел, пока Виолетта искала меня по всему городу. В чулане оказалось тепло и удобно, и против собственных ожиданий я быстро заснул. Пробудился я лишь через два часа, с ударом другого колокола, после которого следовало тушить огни.
Я неслышно прокрался в свою постель и только успел влезть в пижаму, как мир опять погрузился во мрак. Некоторое время я лежал без сна, слушая морзянку по батарее. Болтали опять обо мне: кто я — тронутый или же роковым образом введенный в заблуждение, если вызвался идти добровольцем. Я немного послушал эту болтовню, различил пожелания удачи, а потом обратился к книге госпожи Ляпис-Лазурь. Она, как и обещала, продлила свою трансляцию, чтобы закончить главу.
Я слушал, пока выстукивание не прекратилось по всем каналам, потом решил все-таки поспать среди кромешной тьмы. Но сначала я встал и на ощупь подвинул стул — так, чтобы спинка его упиралась в ручку двери, не давая нажать на нее. Кто-то из горожан мог видеть в темноте, и я не хотел, чтобы этот человек входил ко мне.
Я не знал, кто это. Я вообще много чего не знал. Но на следующий день все изменилось. Я достиг просветления, и Джейн бросила меня на съедение дереву ятевео. Ничего личного — простая предосторожность.

Брачные планы

3.6.02.01.025: Развратные действия между партнерами, не состоящими в браке, строго запрещены. Штраф составляет пятьсот баллов.

Проснувшись, я обнаружил, что постель моя в полном беспорядке. Спал я плохо и просыпался от малейшего звука — моему одурманенному разуму все казалось угрозой. Очертания предметов только-только стали видны: на противоположной стене появился слабый отблеск солнца. Прикроватные часы показывали пять утра. Я выкатился из кровати, осторожно отодвинул стул, стоявший под ручкой, бесшумно открыл дверь и пошлепал по лестнице в ванную.
Помочившись, я вернулся в спальню и чуть не заорал от испуга: из окна на меня смотрел не кто иной, как Виолетта. Увидев, что я подпрыгнул от изумления, она приложила палец к губам и жестом велела поднять раму. Я сдуру повиновался. Мне стало понятно, что, строя хитроумные оборонительные планы, я забыл об одном обстоятельстве: чтобы оказаться перед моим окном, достаточно встать на навес крыльца черного хода.
— Что ты здесь делаешь? — прошептал я.
Виолетта не ответила — вместо этого она залезла в комнату и махнула невидимому мне сообщнику, чтобы он убрал приставную лестницу. Затем она опустила раму, беззвучно соскочила на коврик и стала снимать с себя одежду, застенчиво мне улыбаясь. Я не мог не признать, что все это выглядело соблазнительно. В конце концов, Виолетта была не из тех девушек, которые оставляют что-нибудь на волю случая, а потому должна была проделывать такое часто.
— Ты не имеешь права нарушать мою с Констанс полупомолвку.
— Это все мама, — ответила Виолетта. — Как нехорошо с ее стороны! Но если она чего-нибудь хочет для своей дочки, ее не остановить.
— Это не просто нехорошо, это непростительно — и отвратительно.
— Молчи, Эдвард. Ты кинул меня прошлой ночью, вот это точно отвратительно. Если бы не была так отчаянно влюблена в тебя, то оскорбилась бы.
— Послушай…
— Я не сержусь, радость моя. Путь к браку может быть тернистым, и я готова простить тебя, как ты, конечно же, простишь мою маму: она послала подальше эту потаскушку Марена.
— Я не хочу жениться на тебе, Виолетта.
— Не глупи, милый. Ты поднимешься по шкале на пять ступеней и станешь красным префектом. А я, наверное, главным префектом. Наше сильнопурпурное потомство будет бессменно править Восточным Кармином. Кроме того, ты, я и твой отец — у всех нас осядет кое-что в карманах. И у папы есть джем. Все в выигрыше.
— Что же ты здесь делаешь, если все решено?
— Отец сказал, что предложение окончательно примет силу после твоего теста, но я захотела, чтобы ты уже сейчас стал моим единственным. Что ты об этом думаешь?
Она стояла, полностью обнаженная — видимо, решив устроить для меня приватный сеанс просмотра. Естественно, я видел обнаженными многих девушек, как многие девушки видели меня — на плавании, в раздевалке, в общественном душе. Если бы во время хоккейного матча не случилось драки, мы с Виолеттой обязательно увидели бы друг друга в раздевалке. Но демонстрировать свое тело потенциальному партнеру при добрачном ухаживании — это было нечто совершенно иное. Виолетта демонстрировала мне не только свое тело, но и свое желание показать мне его. Я, со своей стороны, должен был вести себя так, чтобы стало ясно: я оценил ее жест.
Я старался не смотреть на Виолетту — но, стыдно сказать, это было нелегко. Ее код был выполнен при помощи пишущей машинки и выглядел заманчиво, на грани позволительного, а все остальное выглядело почти совершенным. Я оказался в сложном положении, и если бы не моя мысль о том, как было бы здорово, если бы это была Джейн, то Виолетта сочла бы свое вторжение неудачей и мигом испарилась бы. А так она со счастливым видом взглянула на меня и, прежде чем я понял что-нибудь, скользнула в постель.
— Виолетта! Что ты делаешь? — воскликнул я.
— Хочу убедиться. Не стоит жениться и потом обнаружить, что произошла страшная ошибка, согласен?
— Правила…
— Мой отец решает, как их применять, радость моя.
— А что скажет твоя мать? — сделал я слабую попытку устыдить ее.
— Это была ее идея.
Я нервно поглядел в окно.
— Она не подглядывает?
— Конечно нет, радость моя. Она сказала, мы должны убедиться, что все идет как надо. Это из-за династических соображений, понимаешь? А не для удовольствия.
— Ну да, — иронически заметил я, — никто и не надеялся.
— Прекрати болтать, Эдди, и делай, как я говорю. Сейчас не время и не место для нашего первого спора!
— Постой…
— Я сказала, хватит болтать.
Я, по всей видимости, выдержал испытание. Или, как сказала Виолетта, «мы можем поработать над твоей техникой». Так или иначе, за каких-нибудь десять минут, с минимумом слов — в основном то были команды Виолетты — мы потенциально заработали на двоих пятисотбалльный штраф. У меня это было в первый раз. Виолетта быстро оделась, чмокнула меня в лоб, сказала, что все прошло хорошо и она сообщит об этом родителям. Потом она бесшумно подняла раму, спустилась на навес и спрыгнула на тротуар с удивительной ловкостью. Я неподвижно глядел на потолок, мысли мои пребывали в смятении. Я получил сиюминутное удовольствие, но глубоко внутри меня возникло тяжелое чувство измены. Нет, я изменил не себе и не жесткому моральному кодексу Коллектива — я изменил Джейн.

Мы начинаем поход

2.3.06.56.067: Запрещается потреблять более 2500 мегакалорий в день.

Я встал, вымылся в самой горячей воде, какую только мог выдержать, и надел походную одежду № 9. Кольцо с печаткой, красный кружок и балльную книжку я оставил вместе с письмами в верхнем ящике, после чего вышел на темную лестницу, стараясь не шуметь. Я нашарил свои прогулочные ботинки, прикрепил к ним гетры и взял рюкзак, который сложил накануне. Отец стоял у двери. Мы обнялись, хотя обычно этого никогда не делали. Вечером отец еще пытался проявлять оптимизм, но сейчас было понятно, что он прощается со мной навсегда.
В городе стояла тишина, все еще спали. Зимой на заре уже разворачивалась лихорадочная деятельность — но не летом. Первые горожане начнут вставать лишь через полчаса — булочник, начальница почты, кротолов, и пока все. Я направился к статуе Нашего Манселла и стал ожидать Карлоса Фанданго и «форд». Ждать пришлось недолго — вскоре из-за угла ратуши появился кто-то с растрепанными волосами. Он завязывал шнурки на бегу — впечатляющее зрелище. Это был Томмо. Я нахмурился — не из-за того, что это был Томмо, а из-за того, что он был в походной одежде № 9.
— Привет, Эд! — воскликнул он с непривычным радушием. — Готов к большому приключению? Доброе утро, Кортленд.
Я обернулся — и действительно увидел Кортленда, тоже одетого по-походному. Я ничего не понимал. Если кого-то в городе не нужно было посылать в Верхний Шафран, то именно Кортленда.
— План изменился, — объявил он. — Томмо и я идем с тобой.
— Смородини знает?
— Нет еще.
— Члены Совета будут в ярости, когда узнают, что ты подрядился добровольцем, — подозрительно заметил я. — С чего вдруг ты поменял свои намерения?
— У Гуммигутов есть проблемы в отношениях с горожанами, а мне нужно завоевать их доверие, если я хочу стать желтым префектом. Потом, мне не помешает наличка. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Никогда не знаешь, за что с тебя снимут баллы. Доброе утро, Виолетта.
И в самом деле, на площади появилась Виолетта. Она застенчиво улыбнулась и сжала мою руку пониже локтя. Я покраснел — счастье, что никто из них не видел этого. Кортленд в качестве компаньона был плохим вариантом, но Виолетта — просто ужасным. К тому же это означало для меня серьезную ответственность. Если что-то случится с дочерью главного префекта, мы потеряем все заработанные баллы. Низкоцветным приходилось следить за тем, чтобы высокоцветные случайно не пострадали.
— Это полнейшее безумие. Полнейшее, — сказал я.
— Тише, Эдвард, — ответила она. — Эта увеселительная прогулка укрепит наши отношения. После того как мы смело преодолеем все превратности пути и выйдем победителями из этого испытания, мы станем самой прославленной парой Восточного Кармина!
— Восемьдесят три человека не согласились бы с твоим планом… если бы все еще могли говорить.
— Какой ты нытик, — вмешался Кортленд. — Прекрати скулить и расслабься. Где мы встречаемся с Фанданго?
— Прямо здесь, но он запаздывает.
Словно в ответ на мои слова, раздался шум подъезжающего автомобиля, и со стороны зенитной башни вывернул «форд». Но не седан, а потрепанный пикап, с которого сняли большой арбалет. И за рулем сидел не Фанданго, а Джейн. Я испытал радость и сразу вслед за ней — испуг. Я был счастлив видеть Джейн, но не хотел, чтобы она знала о случившемся этим утром. Если, как намекал Стаффорд, у Джейн зародилось какое-то чувство ко мне, она косо посмотрела бы на наше с Виолеттой понятно что,  и это еще в лучшем случае.
— Где Фанданго? — спросил Томмо.
— Какой-то проклятый идиот заманил Банти в поезд, — объяснила Джейн. — Фанданго пришлось поехать за ней в Синегород на другом «форде». А что, есть проблемы?
Кортленд и Томмо переглянулись.
— Тогда где запасной водитель? — поинтересовался Томмо.
— Клифтон заболел, Рози подвернула ногу, Джорджа и Сэнди было не доискаться. Вот я и села за руль. С неохотой.
На меня она не смотрела. Я улыбнулся про себя. Она передумала. Она приехала на площадь ради меня.
Я сел в кабину, оказавшись зажатым между Джейн и Виолеттой, в то время как Томмо и Кортленд поместились в кузове. Не сказав ни слова, Джейн повела машину, выехав на западную дорогу. Мы миновали зенитную башню, безмолвную линолеумную фабрику, вокзал и скоро оказались перед воротами в ограде из брусьев, на границе. Через пятьсот ярдов мы остановились у Внешних пределов, перед отпечатком жирафа. Кортленд, Томмо и я молча сняли галстуки, аккуратно скатали их и сунули в карманы. Виолетта сняла бант с макушки и завязала волосы в хвостик. Здесь не было префектов, и до обратного пересечения границы мы могли позволить себе вольности в одежде.
Автомобиль покатил по ровной дороге. Мы сидели в молчании. Я не хотел разговаривать с Виолеттой — вдруг она разболтает все в присутствии Джейн? — и с Джейн тоже, потому что все узнали бы о существующем между нами взаимопонимании. Но нельзя было не говорить совсем ничего. Поэтому я спросил у Джейн, как далеко до Мрачного Угла.
— Если все пойдет как надо — меньше часа.
— Как ты, Джейн? — поинтересовалась Виолетта, стараясь быть радужной и дружелюбной.
— Мне будет намного лучше, если ты закроешь свое высокоцветное хлебало.
Виолетта инстинктивно открыла рот, чтобы возразить, но тут же поняла, где мы находимся. За Внешними пределами все правила после триста восьмого тома теряли силу. Джейн могла говорить все, что душе угодно. Сейчас она сказала то, что хотела сказать до Пределов, только здесь с нее никто не снял бы баллов.
— Что я сделала? — обиженно протянула Виолетта. — Почему ты ведешь себя так грубо?
— Давай-ка припомним прошлое. Когда нам было пять, ты толкнула меня в грязную лужу, а потом пожаловалась, что я тебя ударила. Когда нам было восемь, ты сказала госпоже Синешейке, что я списала твое домашнее задание — после того, как ты списала мое. Когда нам было двенадцать, ты чуть не утопила меня во время водного поло, потому что я играла лучше. Когда нам было пятнадцать, ты не стала меня брать в теннисную команду на ярмарку увеселений, потому что я, скорей всего, победила бы. В тот же год меня оштрафовали из-за того, что я не сделала тебе книксен, хотя я даже не знала, что ты вошла: я спала после двойной смены на фабрике. Если посчитать, треть всех баллов с меня сняли из-за тебя. Чтобы набрать их снова, мне пришлось потратить на работу пять месяцев своей жизни.
— Серые, — сказала Виолетта, поглядев на меня и закатив глаза, — так все преувеличивают.
— Имей в виду, — добавила Джейн, — мы не так уж неблагодарны. Наличка, которую ты даешь моему брату, помогает нам кормиться.
Томмо с Кортлендом прекратили свою беседу и стали вслушиваться в разговор, который велся в кабине.
— Смотрите! — воскликнул я, показывая на скачущих коз: те делали гигантские прыжки, чтобы преодолеть заросли низкого кустарника на загородных полях. — Смотрите на них! Вот это да!
Но моя попытка заставить девушек сменить тему не удалась.
— Нет ничего плохого в приобретении опыта ради блага своего будущего мужа, — заявила Виолетта, явно уязвленная бестактностью Джейн, — но сейчас я собираюсь замуж, — она хлопнула меня по плечу, — и твоему брату придется применять свое хозяйство в другом месте. Удачи ему. Он многому научился у меня.
Джейн коротко фыркнула — по ту сторону Внешних пределов это сочли бы дерзостью, здесь же это были только взаимные подначки: все пользуются равными правами.
— Над чем это ты смеешься? — спросила Виолетта.
— Над тем, что ты считаешь себя умелицей понятно в чем.  Но вот тебе печальная правда: Клифтон хвалит тебя только для того, чтобы расширять круг своих клиентов. А мне он говорил, что ты во время этого думаешь только о себе.
Наступило неприятное молчание. Я бы сказал, что Джейн наслаждалась.
— Ерунда, — ответила Виолетта, решившая выложить карты на стол после миллисекунды сомнения. — Не знаю, почему он решил тебе солгать или почему его халтуру обсуждают за серым столом. Но мы можем прояснить все раз и навсегда. Эдди, дорогой, скажи Джейн, как фантастически хороша была я этим утром.
Я закрыл глаза, мне стало плохо. Все должно было произойти совсем не так. Моим единственным утешением было то, что я думал о Джейн, пока это происходило. Но я не мог сейчас воспользоваться этим как оправданием.
— Ну? — настаивала Виолетта.
— Да, — в голосе Джейн слышались боль и гнев, — как это было? Рассказывай.
— Послушай, — обратился я к Виолетте, — я вовсе не обязан говорить о твоих достоинствах при всех каждый раз, когда тебя критикуют.
— Так это или не так? — визгливо спросила она, повысив голос. — Что ты себе позволяешь? Брак — это союз двух человек, в котором оба делают то, что скажет более высокоцветный. Чему учила тебя мать?..
— Думаю, она собиралась сказать мне, что высокоцветные девицы хотят командовать любой ценой. Но затем ее сразила плесень, и она забыла.
— Я буду изводить и доставать тебя, когда мы поженимся. Ты будешь мужем-страдальцем, который терпит свою жену молча и с достоинством.
— Рад, что мы уладили этот мелкий вопрос. Это будет частью брачного обета?
— Не нахальничай, Бурый. Или я буду командовать в браке — или он превратится для тебя в пятьдесят лет непрерывного кошмара. Поверь мне, лучше, если я буду командовать.
Старенький «форд» пополз вверх по склону холма, завывая, дребезжа, скрипя и ворча. Мы замолкли. Я взглянул на Джейн, но она смотрела прямо перед собой, поджав губы. Мне надо было поговорить с ней о последних событиях, но я не видел никакой возможности. В любом случае мы были не одни.
Мы достигли первой из пяти плотин, и это стоило потраченных усилий: перед нами внезапно возникло сверкающее зеркало воды, разлитое по скалистой долине. Долина была красивой, но лишенной всякой растительности: из-за частых поджогов рододендронов здесь рос лишь чахлый кустарник. От них страдала и дорога: там, где перпетулит шел по скалистой породе, он истончился от недостаточного питания, и кое-где наружу вылезли камни, порой даже большие, через которые приходилось пробираться с осторожностью.
Затем «форд» покатился вдоль восточного берега водоема, мимо остатков арочного моста. Озеро сменилось заиленной болотистой местностью, где тростниковые заросли служили пристанищем для цапель и колпиц; но я больше всего порадовался розовым фламинго. Мы въехали на небольшое возвышение, за которым открывалась давно обрушившаяся вторая плотина. Теперь вместо нее была долина с водным потоком. Дорога петляла и понемногу шла в гору, выжженной растительности здесь было уже меньше, и вскоре мы оказались посреди вересковой пустоши. Мы миновали рощу низеньких дубов и две ржавые гусеничные машины, сильно пострадавшие от ветра и дождя. Казалось, все идет хорошо — но тут дорога внезапно кончилась. Мы увидели беспорядочно растущие завитки перпетулита; шести узловатым пластоидным щупальцам преграждал путь ряд бронзовых пик. Из-за этого препятствия перпетулит и сделался хаотичной мешаниной отростков. Дорога взбугрилась, белая линия перекрутилась, напоминая налитые в кофе сливки.
Джейн съехала с дороги на траву и остановилась у клетки Фарадея.
— Это растрескивание, — объяснил Томмо, пока мы все смотрели, как лихорадочно дорога пытается вновь воссоединиться с утраченным участком. — Если перпетулит поражен пластоидным некрозом, дорогу можно вылечить только одним способом: произвести ампутацию и вбить пики. Думаю, ей это не очень-то нравится.
— Как будто меня волнует, что думает дорога, — бросила Виолетта. — Давайте быстрее.
— Я уезжаю за час до наступления темноты, — объявила Джейн, доставая масленку из ящика с инструментами. — Если вас тут не будет, поеду обратно одна. Желаю приятно провести время. И не ссорьтесь.
— Лучше бы ты была здесь, — сказал Кортленд.
— Я-то буду, — улыбнулась ему Джейн, — а вот вы?..
Похоже, она пыталась напугать Кортленда, но тот не поддался.
Мы взяли свои рюкзаки и зашагали как на самой обычной прогулке. За растрескавшимся перпетулитом был все еще виден след дороги, хотя все и заросло травой. Почти сразу же я выдумал какой-то дурацкий предлог и поспешил назад к «форду». Джейн уже начала усердно смазывать его при помощи огромной масленки.
— Мне казалось, ты поехала, потому что передумала.
— Мне тоже так казалось, — ответила она, не глядя на меня, — до того момента, когда ты оказался не в силах устоять перед своей драгоценной Виолеттой. Ты обманул меня. До того я считала, что ты довольно милый.
— Это вышло случайно.
— А куда ты хотел ей сунуть? В носок?
— Мне очень жаль…
— Жаль? Чего? — Она глубоко вздохнула. — Ладно, Эдди, все прошло. Мне теперь все равно. Но раз я у тебя в долгу, вот один совет. Через три часа пути покажется зенитная башня. Дальше не заходи.
— Но мне надо. Ведь я иду в Верхний Шафран.
Джейн пожала плечами, включила зажигание, завела ручкой машину, забралась на водительское место и, не поглядев в мою сторону, удалилась в облаке дыма. Проклиная себя за слабоволие, я побежал, чтобы присоединиться к остальным.
Бывшая дорога хорошо просматривалась среди сильно поеденной травы. Через полчаса, после короткого спуска, мы вошли в лес, полный могучих дубов. Некоторые деревья упали, перегородив дорогу, но это не сильно затрудняло путь.
— Здесь можно было бы и на «форде» проехать, — заметил Томмо, нагнавший меня — я шел впереди.
Дорога сделала широкий изгиб, а потом пошла слегка под уклон. На освещенной солнцем прогалине стоял одинокий трактор «фармолл» — из тех, что использовались для заготовки леса. Здесь тридцать лет назад закончилась битва за повторное открытие дороги. Во время одного из небольших скачков назад трактора запретили, заменив их лошадьми. После этого энтузиазм дорожников, видимо, угас. Я сделал пометку в своей тетради.
— Так что же происходит? — спросил я у Томмо, когда мы огибали трактор и заросли колючего кустарника, чтобы вернуться на дорогу. — Ты можешь объяснить?
— Думаю, что да.
— Вот как? Буду очень благодарен.
— Не разговаривай так.
— Ну так что ты здесь делаешь? Я полагал, большинство из семьи Киноварных — трусы.
— Не большинство, а все, — ответил Томмо с обезоруживающей прямотой.
— Продолжай, я слушаю.
— Да. Ну вот, мы говорили о твоем безумном предприятии, и мне было бы плевать, если бы Люси не стала вздыхать и говорить, какой ты храбрый и мужественный. Мы с Кортлендом решили, что стоит позаботиться о мерах безопасности — и превратить жуткое путешествие, которое почти неминуемо закончится твоей смертью, в выгодное для всех предприятие. Мы немного пообсуждали это, и вот все четверо здесь: Кортленд, Виолетта, я и ты.
— И что это за меры безопасности?
— Увидишь.
Мы подошли к каменному зданию у дороги. Внутри все заполонил кустарник, а в одном углу выросло буковое дерево. За зданием стоял давно разрушенный сарай, внутри которого мы увидели останки машины — под ковром из черепицы, листьев и мха. Металлические части уже много лет назад как съела ржавчина, но пластмасса осталась, вместе с четырьмя сильно попорченными резиновыми шинами и парой стеклянных фар — казалось, будто они изготовлены только вчера. Мое внимание привлекло что-то белое, валявшееся на полу. То был коренной зуб — явно человеческий, но на его изношенную поверхность кто-то, похоже, надел металлическую оправу. Я слега постучал зубом по ладони, и оправа, тяжелая и блестящая, отвалилась. Я сунул ее себе в карман.
Мои спутники меж тем сняли рюкзаки. Виолетта и Кортленд присели, а Томмо стал шарить в траве палкой. Привычка искать цветные предметы не проходила с возрастом.
— Надо пройти еще полчаса и потом уже делать привал, — сказал я. — Мы ведь не знаем, сколько еще идти.
— А это не привал. — Кортленд говорил таким тоном, будто ставил точку. — Мы пришли.
Томмо и Виолетта посмотрели на меня, потом на Кортленда. Томмо опять превзошел самого себя.
— Это и есть меры безопасности? — спросил я. — Вообще не идти в Верхний Шафран?
— Самый простой план — всегда самый лучший, — с улыбкой заметил Томмо. — Я сейчас все тебе расскажу. Мы отдыхаем тут весь день, бросаем нашу поклажу и ботинок-другой, рвем свою одежду и бредем в город, что-то невнятно бормоча про лебедей и разбойников. Каждый становится героем, мы на месяц освобождаемся от полезной работы, получаем по семьсот баллов и плюс к тому делим выигрыш от моей ставки на наше возвращение. Никакого риска, никаких ненужных подвигов, не надо топать далеко… чтобы закончить там свою жизнь.
Он нашел что-то в куче грязи и поднял, чтобы мы видели.
— А? Ребята?
Кортленд отрицательно покачал головой. Виолетта кивнула.
— Синий.
— А что с отчетом? — поинтересовался я. — Мы не получим ни балла, если не дойдем до города.
Томмо пожал плечами.
— Скажем, что мы достигли предместий. Можно придумать что-нибудь туманно-правдоподобное: доявленческие руины, оплетенные корнями могучих дубов, яркие краски, полускрытые листьями. Сойдет.
— Можно повторить на следующий месяц, — сказала Виолетта, — а потом еще через месяц.
— А раз префекты не следят за нами, — добавил Кортленд, — никакого риска.
— Ты ведь с нами, — спросил Томмо. — Зачем идти на смертельный риск, если можно получить хорошие деньги с помощью небольшой безобидной хитрости?
Я уставился на них. В принципе, я мог бы присоединиться к этой троице, особенно с учетом того, что двоим из ее числа предстояло стать префектами. Вместе со мной получалось три четверти будущего восточнокарминского Совета — достаточно для того, чтобы сохранить тайну навсегда. Но у меня появились дурные предчувствия. Если они уже настолько разложились, еще не придя к власти, что же начнется, когда они вступят в должность? Даже подумать было страшно. К тому же мне не нравилось, когда на меня давили, даже совсем чуть-чуть.
— Почему бы вам не остаться здесь, ребята? — предложил я. — Я пойду и…
— Нет. Нам надо держаться вместе, — возразила Виолетта. — Нас будут расспрашивать, и все выяснится.
Кортленд встал и подошел ко мне. Я ощутил горячее желание отступить, но надо было показать Кортленду, что я его не боюсь. Поэтому я остался стоять, где стоял.
— Послушай, — сказал он, подойдя на неприятно близкое расстояние, — никто не ждет, что мы вернемся назад. Если мы потеряем одного человека, никто не удивится. Мы можем сделать это вместе с тобой… или без тебя. Если сделаешь по-нашему — получишь баллы и точно останешься в живых. Если сделаешь по-своему — не получишь баллов и точно умрешь.
— Если ты убьешь меня, Виолеттина династия пойдет в синюю сторону.
— Думаю, со мной будет все в порядке. — Виолетта похлопала себя по животу. — В воскресенье я выйду за Дуга, и никто не будет особо присматриваться к календарю.
Я похолодел.
— Две штуки аванса, — пробормотал я, внезапно все поняв.
— Боюсь, ты прав, — согласился Томмо. — Как, безусловно, может подтвердить твой отец, я умелый переговорщик. Поскольку смертность на экскурсиях в Верхний Шафран стопроцентная, он поступил мудро, получив от тебя хоть что-то. И у него будет внук, пусть даже он не сможет рассказать об этом никому. Не суди его слишком строго. Это было лучшее, что он мог сделать. Он заставил де Мальву письменно пообещать, что мальчика назовут Эдди.
Неизвестно, что беспокоило меня больше в этот момент — угроза убийством или то, что мой отец продал наше хроматическое наследие без моего ведома. Отец, судя по всему, показал Виолетте карточку, стимулирующую овуляцию. Де Мальва не продешевил.
— Он ведь не знал об этом плане — вообще не идти в Верхний Шафран? — спросил я.
— Не знал, — подтвердил Томмо, проявив хоть чуточку честности. — Они с де Мальвой просто подстраховались на случай твоего исчезновения.
Это было некоторым утешением: я хотя бы знал, что моим отцом руководили денежные, а не личные соображения. Последовала долгая пауза — все глядели друг на друга.
— Ну что, договорились? — Виолетта начала проявлять нетерпение.
Кортленд блефовал: он не убил бы меня на глазах Виолетты. Это дало бы ей рычаг воздействия на него на всех будущих заседаниях Совета. Да и хранить такое дело в тайне она бы не смогла.
— Не договорились. Я иду дальше.
— Эти Бурые, — воскликнула она, — до тошноты самодовольные! — Она скрестила руки на груди и посмотрела: не на меня, а на Томмо с Кортлендом. — Парни, вы же сказали, что разобрались между собой. Если у меня возникнут проблемы из-за этого, я сожгу вас заживо, когда стану главным префектом.
— Мы разобрались, — мягко ответил Томмо. — Мы только не думали, что Бурый станет так занудствовать.
— Хватит с меня этой чуши, — заявила Виолетта так, словно быстро приняла решение. — Кажется, я только что подвернула ногу и больше не могу идти. — Она метнула в меня кинжальный взгляд. — А если ты будешь так невежлив, что останешься в живых, мне придется выйти за тебя, и ты будешь несчастен до конца своих дней. — Она встала, закинула за плечи рюкзак и снова повернулась к нам. — Так какая у нас легенда?
— Очень простая, — ответил Кортленд, не отводя от меня глаз. — Мы сделали привал, ты споткнулась о камень и пошла обратно.
— А если Бурый разболтает об этом мошенничестве с баллами?
— Не беспокойся, он передумает, — заверил ее Кортленд. — Правда, Эдди?
— Я хочу довести экспедицию до конца, вот и все, — ответил я, глядя на Кортленда. — На все остальное мне наплевать.
— Он согласен, — сказал Кортленд.
Виолетта быстро потрусила обратно, не говоря ни слова.
— Все отлично, — заметил Томмо, когда мы взяли свои рюкзаки, — но, значит, нам теперь надо идти в Верхний Шафран!
— И что? — осведомился Кортленд. — Боишься?
— Ты до ужаса прав. Думаю, я тоже вывихну ногу… или что-нибудь еще.
— Ты идешь с нами. — Тон Кортленда не допускал возражений. — Ты заварил эту кашу и будешь расхлебывать ее вместе с нами, до конца.
— Ты прав, — без энтузиазма произнес Томмо. — Как я рад.
— Идемте, — сказал я. — Следующий привал через час.
Томмо и Кортленд переглянулись. Если бы Томмо ушел вслед за Виолеттой, мне стало бы сильно не по себе. Кортленд был способен почти на все — но, как я заключил, не в присутствии Томмо. Тот, конечно, пресмыкался перед Кортлендом, но мог заработать немало баллов на доносе, если бы вдруг Кортленд замыслил какую-либо глупость. Но мне все равно следовало проявлять осторожность.
Перед тем как продолжить путь, я написал на вырванном из тетради листке бумаги, что Виолетта ушла обратно, поставил время и свою подпись — и оставил листок на дороге, придавив его пирамидкой из четырех камней. Мы зашагали дальше. Я подумал, что этот поход напоминает любой другой: много споров — и все не гладко.

На пути к зенитной башне

3.6.23.12.028: Овалтин разрешается пить только перед сном.

Идти становилось все труднее, а дорога делалась все менее различимой. Похоже, после растрескивания перпетулита по ней никто не передвигался на колесном транспорте. Много времени мы тратили, пробираясь сквозь густые рододендроны, обходя встречавшиеся порой ятевео и стараясь держаться дороги. Время от времени листва становилась такой густой, что почти ничего не было видно. Однажды я вообще сбился с пути и нашел следы дороги, лишь когда лес поредел и затем перешел в травянистую пустошь.
Сначала я заметно нервничал, но потом успокоился, услышав, как Томмо с Кортлендом болтают о пустяках. Томмо спросил у Кортленда, кажется ли трава ему желтой, а тот ответил, что все зеленое ему кажется желтым: это единственная составляющая зеленого цвета, которую желтые могут видеть. Примерно полмили мы шли по открытому пространству, слегка под уклон, а потом набрели на остатки селения. Из построек остался стоять один только каменный молитвенный дом, уже почти скрытый двумя выросшими на этом месте тисами. Я засек время и набросал в блокноте план селения. На перекрестке стоял еще один насквозь проржавевший трактор, опутанный ветвями кустов и густо покрытый лишайником. Между траков гусениц буйно произрастали первоцветы, чистотелы и таволга. Трактор походил на виденный нами «фармолл» в том смысле, что был гусеничным, но намного превосходил его по величине и прочности конструкции — кузов его местами достигал четырех дюймов в толщину. Он тоже сильно пострадал от времени. Казалось, будто машину хотели вывернуть наизнанку: сталь была вся в зазубринах и сколах, как разбитый горшок.
— Сделаем привал? — предложил Кортленд.
— Через пять минут.
Я пошел посмотреть на старый почтовый ящик, оплетенный со всех сторон большим буком. Дверца его раскололась. Я без труда открыл ее и нашел, вместе с покинутыми птичьими гнездами и сухими листьями, остатки так и не изъятых посылок: стеклянную подвеску, несколько монет, беспроводной телефон в очень хорошем состоянии.
— Эй! — закричал Томмо, показывая в ту сторону, откуда мы пришли. — Я кого-то видел!
— Чепуха, — возразил Кортленд. Голос его звучал не так уверенно, как ему, вероятно, хотелось бы. — Тут никого нет, кроме нас.
— Они были там, заглядывали поверх стены.
Томмо показал на обрушившийся участок стены в тридцати ярдах позади нас.
— Ты уверен? — спросил я.
— Как в самом себе. Может, это… бандиты?!
Мы все переглянулись. Даже Кортленду, видимо, стало не по себе, несмотря на его обычно наглый вид.
— Есть только один способ выяснить это, — пробормотал я, добежал до стены и заглянул через нее.
В поле паслось стадо альпак, посмотревших на меня без всякого интереса и снова принявшихся щипать траву. Людей я не увидел, однако за холмом, поросшим утесником, легко могла спрятаться сотня бандитов. Живот мой свело. Я постоял несколько минут, вслушиваясь и наблюдая, но ничего больше не заметил и не услышал, после чего вернулся к перекрестку.
— Стадо альпак, только и всего, — сообщил я. — Может, это они и были? Я имею в виду, бандитов в этих местах не видели сколько лет? Двадцать?
— Тридцать, — поправил меня Томмо, — но после этого большинство из тех, кто добирался досюда, не вернулись назад. И бандиты едят мозги…
— Заткнись, Томмо, ты только действуешь на нервы, — велел ему Кортленд.
— Согласен, — поддержал я. — Замолчи, Томмо.
— Что мы делаем? — спросил Кортленд, после того как мы постояли в бездействии. — Правила гласят, что при обнаружении хотя бы даже следов бандитов экспедиция отменяется.
— Я ничего не видел, — отозвался я, стараясь мыслить позитивно.
— Это все ты, со своими бредовыми идеями, — набросился Кортленд на Томмо. — И если уж переходить на личности, я представляю слишком большую ценность для нашего города, чтобы пропасть в каком-то дурацком походе.
— Вчера вечером ты охотно согласился идти, — с вызовом ответил тот.
— Почему бы вам не отправиться домой? — поинтересовался я. — Никто вас не держит.
Но Кортленд, невзирая на все свое чванство, не был идиотом. Если бы он вернулся раньше, а я — позже, все поняли бы, что он струсил. А ему требовалось доказать, что он не только будущий желтый префект, но и гражданин, самоотверженно рискующий жизнью ради блага города.
— Ладно, давайте успокоимся, — сказал я. — Томмо, ты точно знаешь, что это был человек?
Он глубоко вздохнул, посмотрел по очереди на нас и пожал плечами.
— Это могли быть альпаки, — признался он. — То есть это они и были.
— Тогда я иду дальше, — заявил я. — А вы?
Кортленд отвесил Томмо подзатыльник.
— Идиот! Конечно, я иду. И этот, с картонными мозгами, тоже.
Я записал в блокнот, что Томмо видел кого-то, поставил время, вырвал листок и оставил его на дороге под кучкой камней, как и предыдущий. Я сделал также соответствующую запись в журнале, и мы пошагали вперед — на этот раз в более взвинченном настроении, то и дело оглядываясь.
Минут через десять мы оказались на вершине холма и вошли в буковую рощу. Сверху свисали ползучие растения, иногда приходилось перелезать через упавшие стволы. Странно, что, удалившись от центра города всего на два часа пути, мы попали в места, где почти пятьсот лет не ступала нога человека. И все же я оказался здесь и мог вернуться назад к одиннадцати вечера. Если был настроен на это. Загородная местность будоражила кровь, равно как заставляла беспокоиться. Сердце забилось быстрее, уши ловили малейший звук.
Двадцать минут мы шли довольно бодро по равнине, встретив лишь жирафа, лося и оленя, потом наткнулись на очередной трактор у опушки леска. Выйдя из леса, мы внезапно остановились.
— Задница Манселла нашего, — прошептал Томмо.
— Зачем это здесь? — сказал Кортленд. — То есть зачем прокладывать цветопровод, идущий из ниоткуда в никуда?
— Не знаю.
Перед нами возвышался дуб приличных размеров — но не серый, как обычно, а яркий, общевиднопурпурный. Кора, листья, желуди, ветки и даже кусочек земли под деревом — все было окрашено насыщенной маджентой. Некоторое время мы глазели на дуб, поскольку никогда не встречали предмета таких размеров, окрашенного столь неуместным образом. То был хромоклазм: разрыв трубы с маджентой в цветопроводе привел к тому, что краска просочилась сквозь почву и пропитала окружающую растительность. НСЦ предпочитала, чтобы никто не знал о расположении цветопроводов: во-первых, их могли повредить фундаменталисты-монохромники, во-вторых, близлежащие города захотели бы для себя дорогостоящих ответвлений. Но Кортленд был прав. Зачем здесь труба? В этих местах не проходило никакой дороги, и ничто не позволяло судить о направлении цветопровода. Кажется, мы нашли разрыв, который искал цветчик.
— Как здорово, что мы без Виолетты, — заметил Томмо. — От такого яркого цвета у нее мигом разыгралась бы мигрень. Ты еще не знаешь, какой противной она бывает при головной боли.
— Что это?
— Что?
Кортленд не ответил. Сделав несколько шагов по пурпурной траве, он поднял человеческую бедренную кость, тоже насквозь красную. Пошарив вокруг, он нашел еще левую половину тазовой кости и постучал ими друг о друга. Раздался глухой звук — кости оказались здесь не так уж давно, иначе бы они звонко щелкали.
— Что ты думаешь, Корт?
— Два-три года.
Мы все принялись за поиски — вдруг удастся выяснить, кто это был или откуда? Но дикие звери раскидали все кости. Черепа так и не нашлось, зато я обнаружил один ботинок, поясную пряжку и целлулоидный воротничок. На нем были почтовый код и имя: Томас Изумрудный. Ни Кортленд, ни Томмо не слышали о таком.
— В этих местах пропало множество перезагрузочников, — сказал Кортленд. — Они оставались в городе так недолго, что мы не запоминали их имена.
— При нем было три ложки, — сообщил Томмо, извлекая их из земли и счищая пурпурную грязь, чтобы прочесть коды, выгравированные на обратной стороне, — и все чужие. Как вы думаете, коды зарегистрированы на кого-нибудь?
— Если они свободны, то каждый стоит небольшого состояния, — заметил Кортленд. — Дай взглянуть.
Томмо протянул ему ложки. Кортленд положил их к себе в карман и алчно ухмыльнулся.
— Здорово, Корт, — сказал Томмо. — Спасибо.
— Зачем брать с собой ложки в поход за цветным мусором? — спросил я.
— А может, он их не брал, — предположил Кортленд, чьи глаза заблестели от жадности. — Может, он откопал их в Верхнем Шафране.
Мы все переглянулись и пошли дальше. Перейдя вброд через реку, мы миновали пятиарочный мост, по которому некогда проходила дорога; ныне он бесполезно возвышался над поросшей травой ложбиной. Тревога, охватившая всех троих, на время рассеяла взаимное недоверие, и мы шагали друг рядом с другом, беспокойно переговариваясь.
— Скажи, — с напускным добродушием поинтересовался Томмо, — как тебе Виолетта?
— Именно такова, какой ты можешь ее вообразить.
— Ой.
Кортленд высказал мысль, которая вертелась в голове у каждого:
— Почему мы не нашли черепа Томаса Изумрудного?
Мы враз остановились и стали нервно оглядываться. Невысказанный ужас — вдруг бандиты выедят наши мозги? — внезапно овладел нами. Но как мы ни вглядывались, вокруг был все тот же безлюдный пейзаж — деревья, трава, дикие животные. Если не считать редких криков диких коз, везде царила тишина — непроницаемая, гнетущая. Мы были совершенно одни — или, по крайней мере, надеялись на это.
— Хорошо, — спросил Томмо, когда я велел двигаться дальше, — что делать, если мы увидим бандитов?
— Бежать, — ответил я.
— Драться, — ответил Кортленд.
— Хорошее предложение, — одобрил Томмо. — Пока они будут разбираться с тобой, мы с Эдом введем в действие план «Бежим как сумасшедшие».
Мы прошли через буковую рощу — эти деревья в изобилии росли вдоль дороги, — через покрытые травой земляные сооружения, через несколько котлованов, заросших кустарником, и через глубокий ров, который выделывал зигзаги справа и слева от нас. Затем мы вышли на пологую возвышенность. Дорога бежала прямо, пропадая где-то за вершиной. Это был самый унылый ее участок — две мили вообще без всякой растительности. Я посмотрел на небо, убедился, что вероятность возникновения молний невелика, и пустился вперед в быстром темпе.
Направление дороги здесь определялось легко — она пролегала между двумя валами футов тридцать в высоту, которые, вероятно, когда-то были стенами. Ландшафт изменился: дорога порой прерывалась большими ямами, часть которых была заполнена водой. Судя по их одинаково округлым очертаниям, это могли быть искусственные водоемы без питающего источника. Там и сям из травы торчали ржавое железо и перекрученные полосы алюминия — металлический урожай, никем не убираемый. Животные стали заметно меньше бояться человека. Мы проходили через стада, пасшиеся на возвышенности, и звери медлительно расступались, проявляя к нам лишь слабый интерес. Благоприятный признак — ведь они легко пугались, а бандиты убивали и ели их. Я даже встретил антилопу неизвестного мне вида — темно-красную, с полосами на лбу и задних ногах, где, вероятно, было удобно повторить штрихкод. Я занес в журнал столько таксономических сведений, сколько мог, прежде чем она отвернулась.
Так мы шли в молчании минут сорок, не меньше, пока не увидели целую постройку — первую после Восточного Кармина. Зенитная башня стояла у обрыва, господствуя над широкой плодородной долиной, среди которой скрывались остатки Верхнего Шафрана. Думаю, даже циничные Кортленд и Томмо были впечатлены. Мы остановились, чтобы полюбоваться видом.

Зенитная башня

2.5.03.02.005: Общее правило: если вы трогаете что-то, оно сломается. Поэтому не трогайте.

Я видел океан как минимум три раза, но в тот день передо мной предстало побережье неповторимой красоты. Земля была покрыта тенями облаков, которые лениво плыли по небу. Солнце отмечало достопримечательности лучше всякого гида. Город с удобством расположился на обоих берегах длинного приливного эстуария, за которым шел залив: там стояли на якоре брошенные корабли. Один из них, с плоской палубой, был настолько велик, что превратился в рукотворный волнолом. Покатая палуба стала белой от помета морских птиц, а слегка проржавевший корпус так сильно повлиял на залив, что пространство между судном и берегом, заилившись, превратилось в сушу.
Город был плохо виден с того места, где мы остановились. Я различил кольцевую магистраль — разноцветную ленту, покрытую растительностью. Мост через реку все еще стоял. Сам город был скрыт под листвой густого леса, над которой возвышались лишь немногие сооружения. Торговые и жилые предместья предстали моему взгляду тонкой сеткой из различных деревьев и кустов. Я вроде бы различил две дороги — одна вела на восток, другая на север, — но никаких открытых пространств, на обнаружение которых надеялся Смородини.
— Нам еще идти добрых четыре часа, — сказал я, прикинув расстояние. — Если мы найдем растресканный перпетулит со стороны Шафрана, то меньше. А сейчас — привал, пять минут.
— Десять, — сказал Кортленд и пошел вместе с Томмо к башне.
Цветной мусор, найденный в таких экспедициях, считался личным имуществом, за него давали половину его стоимости. Немного — если только ты не брал с собой объемистую тачку, но на печенье-другое в «Упавшем человеке» хватало.
Я стал осматривать местность, чтобы сделать запись в блокноте. За нависавшей над окрестностями башней виднелся холм, мешавший свободному проезду автомобилей. С одной его стороны стоял ржавый бульдозер, на фут ушедший в землю, а дальше, среди крапивы, боярышника и бузины, была целая коллекция угловатых машин — на полпути к окончательной смерти от ржавчины. Сама башня ничем не отличалась от восточнокарминской, но с ее узких окон не были содраны бронзовые рамы. Насколько я мог видеть, город опоясывало кольцо минимум из восьми таких башен, стоявших на самых высоких местах. Похоже, они соединялись между собой проволокой, протянутой на двадцатифутовых стальных столбах, расположенных в полусотне футов друг от друга. Подойдя к первому из них, я обнаружил и обрывки проволоки, а также привинченные к железу стеклянные изоляторы вроде тех, что используются на телефонных столбах.
Я вспомнил о совете Джейн — не идти дальше зенитной башни. Раз она точно знала, что башня здесь, в отличие от Смородини, то, значит, говорила не просто так. Для одного дня мы сделали достаточно. Можно было составить подробное описание местности, а на обратном пути — маджентового дерева и продолжить экспедицию на следующий день. Ни денег, ни славы — и, вероятно, разочарованные члены Совета. Но мне хотелось всерьез отнестись к роли лидера экспедиции.
Я направился к башне и услышал, как внутри ее Кортленд что-то говорит Томмо. Главная дверь, бронзовая, почти восьмидюймовой толщины, была полуоткрыта. Я зашел внутрь. Короткий коридор вел к другой двери. Я думал, что в башне будет темно, но там ярко горели две лампочки: одну держал в руке копавшийся в мусоре Кортленд, другая же кое-как крепилась к потолку, и Томмо пытался сбить ее палкой.
— В чем дело? — спросил я. — Это предметы, запрещенные в ходе скачков. Вы не можете забрать их.
Оба проигнорировали мои слова. Я огляделся. Помещение было большим и занимало около половины площади первого этажа. С одной его стороны, по ту сторону бронзовой двери, располагалась комната, за которой просматривалась лестница наверх. Вдоль двух стен тянулись длинные стальные полки с обломками дальновидов. Я нашел один работающий осколок — когда я провел по нему пальцем, появился двигающийся текст. Но ничего подобного тому, что имелось в доме Зейна, я не обнаружил. Пол покрывали пыль, куски ржавого металла и сломанной мебели, обрывки одежды, всякий прочий мусор. Кое-что было сравнительно новым, другое же таким старым, что рассыпалось в прах, стоило взять его в руки. Я копнул ногой весь этот хлам и увидел несколько красных предметов. Подняв малиновую пуговицу, я потер ее о рубашку.
— Я нашел женщину из пропавших, — сообщил Кортленд, исследовавший одну из смежных комнат.
Я подошел к нему. Кортленд стоял у бронзовой двери.
— Она там, дальше, — добавил он, протягивая мне лампочку. — Умерла десять лет назад или больше.
Зайдя в комнату, я понял, что она служила хранилищем. Вместо окна была лишь одна узкая вертикальная щель. Полки рухнули, и на полу, покрытом толстым слоем пыли — взметнувшейся, когда я вошел, — валялись ржавые банки и кувшин странной формы. Действительно, как и говорил Кортленд, в комнате лежало тело женщины, полностью одетой; кожа туго обтягивала кости наподобие пергамента. Рядом лежала тяжелая кожаная сумка. Я вытряхнул ее: двенадцать ложек и множество монет.
— Надо же! — воскликнул Томмо, устремляясь вперед, чтобы подобрать содержимое сумки. — Этого хватит, чтобы выкупить Люси у госпожи Охристой.
— Не понимаю, — сказал я, главным образом самому себе. — Она одета для легкой прогулки или досуга, но никак не для дальнего похода.
Я поскреб в голове. Томас Изумрудный носил полуботинки. Неизвестно, откуда явились эти двое, но не из Восточного Кармина, и они явно не принадлежали ни к какой экспедиции.
— Мы идем назад, — объявил я, рассматривая одежду женщины, чтобы найти бирку с именем.
— Идем назад? — удивленно повторил Томмо. — И что мы скажем? Что добрались до Верхнего Шафрана или что миссию пришлось прервать?
— Что миссию пришлось прервать. Мы вернемся в другой…
— Но нам не заплатят, — перебил меня Томмо. — Во всяком случае, если ты твердо захочешь быть честным и все такое.
— В другой раз.
— Здесь есть ложки, — заметил Кортленд, глядя на груду находок, — а до отбытия у нас еще четыре часа. Я, как самый высокоцветный, приказываю двигаться дальше.
— Ты забываешься, — возразил я. — Здесь кружки не имеют значения.
— Ладно. — Кортленд мгновенно сменил тактику. — Ты видел кольцо у нее на пальце?
Я осмотрел сухие, сморщенные руки — и тут дверь захлопнулась. Прежде чем я успел пошевелиться, щелкнула задвижка.
— Это за то, что ты суешь нос в дела желтых, — сказал Кортленд с другой стороны двери. — Подарочек от Гуммигутов.
Я сглотнул комок в горле и попытался говорить обычным тоном, хотя меня душили гнев и возмущение.
— Открой дверь, Кортленд. Это не смешно.
— Наоборот, — рассмеялся он, — по-моему, вышло классно. Вся эта затея с экспедицией — полная хрень, конечно, но мне она отчасти даже пришлась по сердцу. Захотелось стать «тем, кто вернул цвет Восточному Кармину». Но нас с Томмо на самом деле интересуют только ложки. Мы идем в Верхний Шафран.
— А если вы не вернетесь?
Последовало молчание.
— Даже если вернемся, тебя мы все равно не выпустим. От тебя все время были одни только неприятности. И будет еще больше, особенно с этими возмутительными обвинениями насчет Трэвиса Канарейо. Нет, друг мой Эдди, боюсь, ты навсегда останешься тут. Мы ждали и ждали тебя, но ты так и не вернулся. Печально, очень печально, однако мы сделали все, что могли. Виолетта пустит слезу, и твое имя, пожалуй, даже появится на доске ушедших.
— Томмо, ты заодно с ним? — спросил я.
Когда он заговорил после паузы, голос его звучал напряженно:
— Если честно, Эдди, надо было делать, как мы сказали. Это ведь совсем несложно. Заказать линкольн для начала.
Я выругался про себя. Все это было не слишком хорошо. Но затем в вертикальной щели — окне — что-то промелькнуло. Сердце мое замерло. Я побежал к двери, но плохо рассчитал расстояние и больно ударился о стержень одной из петель.
— Парни! — крикнул я, потирая голову. — Кто-то пролетел у меня за окном!
Послышалась брань — такая, за которую снимают баллы, — возня и звук падения: Томмо с Кортлендом пытались выбраться наружу. Я подбежал к окну и стал смотреть в него. Через несколько секунд я увидел Кортленда и немедленно вслед за ним — Томмо. Оба выглядели испуганными. Если бы я все это выдумал, я был бы гением. Но увы — я им не был.
— Туда! — крикнул Томмо и побежал.
Кортленд пустился следом. Раздались возгласы, потом вопль, резкий крик — и настала тишина. Я попробовал выглянуть в окно, но стены зенитной башни были в ярд толщиной. Я увидел лишь заднюю часть бульдозера в тридцати ярдах от меня. Я стал искать среди пыли и обломков кусок металла, чтобы с его помощью хотя бы попытаться выбраться. Но тут донесся звук отодвигаемой задвижки. Я поднял лампочку, посветил в сторону двери: никого. Тогда я слегка толкнул ее, вышел в главное помещение — и услышал детское хихиканье. Я медленно обернулся. На ступенях, ведущих наверх, стояла девочка лет десяти от силы, в латаном-перелатаном платье, босиком. Волосы ее были тщательно уложены, а лицо измазано. Я заморгал. Но девочка не была призраком — весело махнув мне, она исчезла наверху.
Прежде чем я начал переваривать увиденное, снаружи послышался еще один крик. Я выбежал из башни. Томмо и Кортленд дрались с Джейн, и хотя она явно получала удовольствие от потасовки, численное превосходство и сила были не на ее стороне. Даже не дав себе времени подумать, я пнул Томмо и почувствовал, как под носком ботинка сломалось ребро. Он упал с криком. Тогда я стукнул Кортленда так сильно, как только мог — то есть не очень сильно, — и повредил руку. Но это позволило Джейн высвободиться. С быстротой молнии она умело повалила Кортленда на спину и занесла над его шеей заточенную картофелечистку.
— Ладно, ладно. — Манера обращения его резко переменилась. — Надо еще подумать, что ты делаешь здесь. — Он посмотрел на меня. — Эдди, мы оба станем префектами. Скажи ей, чтобы она прекратила.
Я все еще трясся. Я никогда за всю свою жизнь не вел смертельной борьбы.
— Сказать ей, чтобы она прекратила? Ты оставил меня там, чтобы я помер с голоду!
Кортленд хихикнул.
— Ты такой легковерный, Эдди. Мы только хотели, чтобы ты немного побарахтался там. Шутка. Правда, Томмо?
Томмо лежал на земле, скорчившись от боли. Он затряс головой, потом кивнул, потом пожал плечами, потом застонал.
— Все зависит от тебя, — прорычала мне Джейн. — Если скажешь пощадить, я пощажу его. Если пустишь ему кровь, я сделаю то же самое.
— Пощади его, — ответил я не задумываясь.
Она оттолкнула Кортленда и повернулась ко мне, содрогаясь от гнева.
— Наверное, все поисковые партии заканчиваются этим, — грустно произнес я. — Может, и нет никаких призраков, ни плесени, ни летающих обезьян — ничего. Только страх и слишком много разборок по поводу ложек.
Я глубоко вздохнул.
— Томмо, — сказал я, — ты отправишься обратно в Мрачный Угол, где будешь ждать нас до… когда заходит солнце?
— В половине девятого.
— Да. Будешь ждать нас до половины восьмого ровно. В половине восьмого ты должен завести «форд» и поехать с Виолеттой в Восточный Кармин. Сможешь сделать это? — Он кивнул, все еще не в состоянии говорить. — Отправляйся.
Томмо опасливо поднялся на ноги и, держась за бок, заковылял прочь.
— А мы? — спросила Джейн.
— А мы идем в Верхний Шафран.
Она уставилась на меня, склонив голову.
— Ты можешь пожалеть об этом.
— Я уже пожалел об этом походе. Куда уж дальше.
— Я тоже иду, — сказал Кортленд, вставая.
Казалось, при этих словах Джейн переменила свое решение.
— Ладно. Но тогда надо двигаться. До нормального перпетулита еще три часа ходьбы. А оттуда до Верхнего Шафрана — еще час.
Мы с Кортлендом поглядели на нее.
— Ты уже бывала там? — спросил я.
— Один или два раза.
— Ложки там есть? — поинтересовался Кортленд.
— О да, — улыбнулась Джейн, — там непременно будут ложки.

Говорит вестник

3.6.12.03.267: Запрещается ездить на унициклах задом наперед с высокой скоростью.

Мы пошли по следам бывшей дороги, которая зигзагами спускалась вниз по крутому склону. Мы с Джейн велели Кортленду идти впереди, не меньше чем в двадцати шагах от нас. Он ответил, что совсем не против, потому что не может видеть наших «тошнотворных рож». Кортленд нес кроме своего собственного рюкзак Томмо, а следовательно, очень надеялся найти ложки. Я засек время перед тем, как тронуться: из нашего запаса времени мы израсходовали почти полчаса.
— Ну как тебе первая в жизни встреча с бандиткой? — осведомилась Джейн.
— Я обязан ей жизнью. А может, и ты тоже.
— Возможно. Кто тебя выпустил — мать или дочь?
— По-моему, дочь.
— Марта. Между прочим, они не называют себя бандитами.
— А как?
— Уземцами.
— И что это значит?
— Не знаю. Просто они так себя называют.
— А нас как?
— По-разному, но все прозвища неприличные.
У подножия холма все следы дороги терялись окончательно. Вскоре я понял, что река попросту затопила дорожное полотно, сочтя его кратчайшим путем ко дну долины. Мы пошли вдоль берега — мимо обломков зданий, телефонной будки со следами красной краски и еще одной гусеничной машины, когда-то брошенной на дороге, а теперь наполовину похороненной в русле потока. До утра этого дня я не видел ни одной, а сейчас они попадались всюду.
— Так почему ты передумала и отправилась вслед за нами? — спросил я, когда мы обсуждали, как обогнуть валун размером с сарай.
— Ты, верно, заметил, что я вспыльчива, — ответила Джейн, — но когда я успокоилась, то поняла, что этот мир, плохой и несовершенный, без тебя был бы еще хуже.
— Это вполне себе комплимент.
— Наслаждайся. Я нечасто раздаю их.
Местность стала слегка подниматься. Река свернула вправо, и мы опять оказались на бывшей дороге, заросшей травой. Вскоре мы вошли в рощу с очень высокими буками. Корни медленно поднимали на поверхность большие куски бетона, но ничего цветного я не увидел. За пять веков все предметы скрылись под слоем земли, листвы и растительности — и сама мысль о том, что цветные предметы могут лежать на поверхности, казалась причудливой: благопожелание, не более того. Добыча их в Верхнем Шафране виделась нелегкой задачей. Де Мальве не оставалось другого выбора, как основать город-спутник близ Верхнего Шафрана и заставлять хроматиков жить в нем неделями, чтобы сортировать находки и отправлять их в Восточный Кармин по железной дороге. Извлечение цветного мусора шло бы очень медленно и вряд ли стоило усилий. Но именно поэтому, подумал я, Верхний Шафран оставался сокровищницей — нетронутой и девственной. Такой же богатый предметами, как любая шахта, только уже открытый.
— Кортленд ушел слишком далеко от нас.
— Пускай, — сказала Джейн и остановилась. Я сделал то же самое. Она повернулась и посмотрела на меня. — Ты готов бегать с ножницами в руках?
— А можно сначала просто походить с ними?
— Нет. Или готов, или не готов. Еще раз: ты готов бегать с ножницами в руках?
— Думаю, да.
— Никаких «думаю». Твоя жизнь полностью изменится в ближайшие несколько часов, и я хочу быть уверена, что ты не наделаешь глупостей. Ты должен знать, что нет никого, кому можно доверять, никого, с кем можно поговорить, никого, на кого можно положиться. Кроме меня. У нас все делается так или не делается вообще. А если ты попытаешься действовать самостоятельно или предать меня, я позабочусь, чтобы ты больше никогда не нашел пути ко мне. Понимаешь, насколько все это важно?
— Да. Но ты несколько раз угрожала мне убийством. И я имею право смотреть на такую затею с недоверием.
— Хорошо. Попробуем зародить в тебе доверие. Я покажу тебе кое-что, чего никогда раньше не показывала. Смотри внимательно.
Она придвинулась ближе. Я знал, что у нее прелестные глаза, но до сих пор не осознавал, насколько же они прелестны: светлые, с удивительной каемкой по краям. Понемногу точки ее зрачков задвигались, растянулись, увеличились. Я чуть не отступил назад в тревоге, но Джейн крепко держала меня. Огромные зрачки почти достигли белков, и взгляд ее стал нелепо пустым, как у Прежних. Я вздрогнул, но не отвернулся. Глаза ее постепенно приняли нормальный вид. Несколько морганий — и зрачки вновь сделались черными точками.
— Это… это было жутко.
— Когда-то каждый мог делать это. И прости, что подложила тебе тачку. Мне надо было знать, ты один из них — или нет. В конце концов, ты проявлял слишком большой интерес ко мне.
— Ты мне нравилась, вот и все.
— До тебя я никому не нравилась. Извини за подозрения.
— Джейбсу нравилась.
— Джейбсу нравился мой нос.
— И мне нравится твой нос.
— Но тебе нравится не только мой нос. Это большая разница.
— Вот это да! — До меня только что дошло. — Ты можешь видеть ночью?
Джейн одарила меня улыбкой.
— И весьма неплохо. При полной луне достаточно светло, чтобы играть в теннис. По-моему, я — единственная, о ком они не знают.
— Они?
— Те, кто убил Охристого. Те, кто приходит после заката и уходит до рассвета.
— Бандиты?
— Ночновидцы. Они выше правил и вне их. Последняя линия обороны против атак на доктрину Манселла.
— А ты уверена, что они не знают о тебе?
— Да, ведь я жива. Ты бежишь с ножницами в руках?
— Присоединяюсь, — сказал я, глубоко вздохнув. — Но подожди. Как…
— Скоро, красный, скоро.
Улыбнувшись, Джейн поцеловала меня в щеку. Это выглядело так естественно, что я не был шокирован или удивлен. Но чувство вины не проходило.
— Виолетта страшно настойчива, — сказал я почти невольно.
— Главное, чтобы ты не получил от этого удовольствия.
— Она вела себя очень агрессивно, — задумчиво проговорил я. — Это ведь должно быть иначе.
Джейн пожала плечами.
— Я слышала, что это все довольно забавно.
— В этом случае все делалось ради появления на свет пурпурного потомства, — ответил я, опустив голову. — Отец показал ей овуляционную карточку прошлой ночью. Она теперь носит моего ребенка.
Джейн подняла бровь.
— И все это — с ведома главного префекта?
— При стопроцентной смертности никто не ожидал, что я вернусь. Думаю, план состоял в том, что Виолетта немного поплачет обо мне, а потом выйдет за Дуга, как и замышлялось. Он никогда не узнает, что ребенок не его.
Она грустно покачала головой.
— Вот тебе и пурпурные. А теперь послушай. — Она порылась в рюкзаке, пока я стоял, глупо моргая. — Нам обоим надо принять меры предосторожности. Постарайся не думать ни о чем.
С этими словами она извлекла коробочку вроде той, в которой Трэвис хранил свой лаймовый диск, открыла ее, и цвет — кажется, яркий гордини — затопил все, полностью заняв мое поле зрения. Левая часть тела онемела, а потом ее обожгло миллионом иголок.
— Добрый день! — раздался радушный голос. Я заморгал: прямо передо мной стоял молодой человек в опрятном сером костюме с пестрым логотипом НСЦ, вышитым слева, на нагрудном кармане. — Благодарим за пользование протоколом Гордини НЦ7–3. Просим подождать, пока идет реконфигурация.
— Я кого-то вижу, — шепнул я, наклоняясь к Джейн.
— Расслабься. Смотри на гордини и скажи мне, когда услышишь больших собак.
— Если во время реконфигурации вы почувствуете непредусмотренный дискомфорт, — продолжал молодой человек радостно-певучим голосом, — можете прибегнуть к помощи службы клиентской поддержки. — Он вновь улыбнулся. — Национальная служба цвета. Помните, что ваши отзывы помогают нам помогать вам.
Он пропал. Я не отводил глаз от гордини, как и Джейн. Покалывание сменилось запахом свежевыпеченного хлеба. Я услышал голос моей дважды вдовой тетки Берил — та говорила что-то про кошек, которых у нее никогда не было. Сквозь все это пробивались музыка и запах лука.
— Мантовани.
— А у меня Брамс. Продолжай смотреть.
На границе поля зрения стали переливаться все цвета радуги, а потом — на краткий, невероятно воодушевляющий миг — я увидел полноцветный мир. Казалось, все вокруг стало цветным садом, но не в убогой триадной палитре от НСЦ, а с бесконечным количеством оттенков, тонко дополняющих и усиливающих друг друга в сложной хроматической гармонии — я даже видел фиолетовый вне шкалы, которого прежде не видел никогда. То был мир, каким его следовало воспринимать.
— Это… прекрасно!
До меня донесся звук хлещущей воды. Пальцы мои выпрямились, я невольно заморгал.
— Уже слышишь собак?
— Нет, пока моргаю.
Потом началось: раздражающий визг и вой терьеров, в то время как у меня в голове все смешалось — свет со звуком, запах с воспоминаниями, прикосновения с музыкой, цвет со всем вообще.
— Небольшие собаки подойдут? — спросил я.
— Держись.
Маленьких собак сменили средние, после чего началось глубокое, горловое «у-у-у» догов. К ним присоединились гончие и волкодавы, и вскоре в моей голове не осталось ничего, кроме лая, завываний и пыхтения псов.
— Большие собаки.
Джейн захлопнула коробочку, и звуки внезапно прекратились. Я покачнулся.
— Стой прямо. — Она взяла меня за локоть.
— Что это было?
— Меры предосторожности. Небольшая реконфигурация коры головного мозга. Большие собаки означают, что все готово, — как свисток у чайника. Засеки время. У нас есть пара часов в запасе.
— Я видел цвета. Настоящие цвета. И призрака.
— Это вестник. Потерянная страница из пропавшей книги. Он всегда там и всегда говорит одно и то же.
Но я не слушал ее — у меня было слишком много вопросов.
— Ты сказала, меры предосторожности? А что такое пара часов в запасе? Для чего нам нужна пара часов?
— Всему свое время, красный. Идем, надо бы нагнать Кортленда.
— Вестник говорил что-то насчет протокола Гордини. Что это такое?
— Верь мне, красный. Всему свое время.
Кортленд ждал нас у каменного молитвенного дома, густо увитого плющом. Двухэтажная постройка не обрушилась и не ушла в землю.
— Думал, вы пропали, — сказал он. — Глядите сюда. Соображаете, что это значит?
Он указал вовнутрь дома. Крыша провалилась уже давно, пол был покрыт толстым ковром из мха. Внутри парило элегантное устройство размером с «форд» — явно некий экипаж, но без колес, построенный целиком из способного парить материала. Сверху он порос лишайником и ползучими растениями, но все еще мог свободно двигаться. На стене, на высоте примерно в ярд, была отметина — об это место ударялся экипаж, когда его сносил ветер. Дверь здания заклинило, и лишь поэтому он не мог вылететь и направиться к морю — единственный для него путь оказался отрезанным. Я нажал на машину, но она снизилась совсем чуть-чуть.
— Шестьсот минус-фунтов, не меньше, — пробормотал Кортленд. — Ложки, цельный парящий предмет. Тут настоящие богатства. Как здорово, что я здесь!
Я поглядел на Джейн. Та не сказала ничего, и мы двинулись прочь.
Скоро мы оказались на развилке: от дороги на север шла, змеясь, еще одна. Но идти по ней было не легче — пожалуй, даже труднее. То и дело попадались поросшие травой валуны, проржавевшие насквозь конструкции, невысокие деревья, изо всех сил старавшиеся расти на тонком слое почвы, а порой — непроходимые заросли рододендрона, которые надо было огибать. Наше продвижение от этого замедлялось еще больше.
— Где начинается перпетулит? — спросил Кортленд.
— Примерно через милю, — ответила Джейн.
Я взглянул на часы:
— Время поджимает. Такими темпами мы разве что успеем бегло осмотреть город.
— А что еще нужно?
Еще полчаса мы пробирались сквозь обломки и наконец ступили на перпетулитовую поверхность. То была четырехполосная дорога из превосходной серо-черной смеси. Бронзовые пики стояли не так часто, как в Мрачном Углу, — значит, растрескивание здесь проявлялось слабее.
— Благодарение Манселлу, — выдохнул Кортленд, вытряхивая землю из ботинка и садясь на блестящий черный отбойник.
Вдоль дороги даже тянулась цепь перпетулитовых фонарей, по дизайну намного более современных, чем железные, привычные для меня. Горели лампочки — там, где они еще имелись.
Мы пошли по дороге, которая здесь, в пустынной, безлюдной местности, выглядела даже менее уместно, чем дома. Там, по крайней мере, кто-нибудь да пользовался дорогой или хотя бы видел ее; здесь она существовала исключительно сама для себя.

Там обязательно должны быть ложки

2.3.06.56.027: Собирать цветы не следует: ими должны наслаждаться все.

По мере приближения к городу редкий лес из широколиственных деревьев сменился зарослями ятевео с характерными изогнутыми кнутообразными ветвями. Эти хищники поддерживали пространство под собой идеально чистым — ни сучка, ни травинки, — а потому обочина, боковые проезды и разрушенные здания выглядели до жути ухоженными. Не то чтобы дорога, по которой мы шагали, была идеальной и совсем не требовала ухода: перпетулит удалял обломки только с самого полотна, и на обочинах постоянно встречались невысокие холмики — обломки чего-то, покрытые травой. Они слегка напоминали верх пирога.
Через десять минут Кортленд нашел свою первую ложку, лежавшую на обочине дороги; но он не поднял ее — сверху нависало ятевео. Джейн сказала, что дальше будут еще ложки. Хотя кроны плотоядных деревьев простирались почти над всем полотном, а колючие плети пребывали в напряженной готовности, они не могли нас почувствовать — если мы не вопили громко и не пахли кровью. Корневые сенсоры ятевео были неспособны ощущать что-либо сквозь толщу перпетулита.
Мы дошли до кругового перекрестка и свернули к мосту, чтобы перебраться через реку. Было время отлива; за иловым наносом хорошо просматривался огромный плоскопалубный корабль, перекрывший горло эстуария. Даже на расстоянии он выглядел гигантским. Чайки, летавшие над его надстройкой, казались крохотными пятнышками.
В пятидесяти ярдах от моста дорогу пересекала железнодорожная колея. Слева от нас она уходила в сторону побережья, но выглядела заброшенной; путь здесь преграждали деревья и густой кустарник. Справа от нас рельсы изгибались по направлению к северу и дальше шли под сенью деревьев. Мы оказались на своего рода станции, целиком сделанной из перпетулита. Здесь имелись платформы, скамейки, световые табло — но ни билетных касс, ни буфета. Все было тихо. Пока мы стояли, с неба к нашим ногам упала, почти замертво, птица.
— Ложки! — воскликнул Кортленд.
И действительно: они во множестве валялись вдоль дороги. Никаких ятевео в этом месте мы не наблюдали, поэтому Кортленд, что-то радостно приговаривая себе под нос, принялся собирать их буквально горстями и класть в рюкзак. Но впереди попадались все новые и новые ложки, унести все было невозможно — и Кортленд стал разборчивее. За то короткое время, пока мы шли к бронзовой статуе Манселла, вдвое больше натуральной величины, он беспечно отбрасывал в сторону ложки в неидеальном состоянии и брал лишь отлично сохранившиеся, или с необычными кодами на обратной стороне, или те, которые, по его словам, были желтыми.
За Манселлом простиралось открытое пространство — видимо, площадь для собраний, плоская и круглая, около сотни ярдов в диаметре. Ее окружали ионические колонны, стоявшие через каждые пятнадцать футов. Сверху шел мягко изогнутый архитрав. Фриз, почти нетронутый, заполняли фигуры животных и людей, а также доскачковые мифологические сцены — одни я узнал, другие нет. Мы медленно прошли через арку для торжественных процессий, обратив внимание, что колонны, мостовая, тротуары, даже скамейки, даже лампы в классическом стиле — все было сделано из перпетулита с красными прожилками, имитировавшего менее долговечный мрамор.
Вероятно, я никогда не видел сооружения, до такой степени внушавшего мне трепет — не из-за его масштабов или основанного на симметрии совершенства, а из-за мастерского выполнения. Капитель была украшена эффектной тонкой резьбой — растительным орнаментом, а все мелкие изгибы лошадиных тел на фризе остались точно такими же, как при его создании. Они останутся такими, пока в воздухе есть кислород, а в почве — питательные вещества.
Между колоннами валялись потускневшие от дождя ложки: сотни, тысячи, если не больше, как раз там, где заканчивались завитки — рисунок на перпетулите — и начинался газон. Они лежали толстенным слоем, и я едва смог переступить через них. Но удивительно: большинство ложек покрылись мхом, листвой, лишайниками, а обращенные к площади сияли, как новенькие. Я подошел к простому каменному обелиску, установленному в центре площади. Высокий и тонкий, он нес знакомую с детства надпись: «Разъединенные, мы все же вместе». Я присел на скамейку и стал глядеть на монумент.
— О чем ты думаешь? — спросила Джейн, садясь рядом со мной.
— Это все очень впечатляет, даже отчасти тревожит, — ответил я. — Центральная площадь давно обезлюдевшего города?
— Мы сейчас лишь на окраине Верхнего Шафрана, — объяснила она. Мы услышали радостный вопль Кортленда — тот нашел какую-то особенно красивую ложку. — Город в основном вытянут вдоль берега. Но он не покинут людьми и никогда не был оставлен жителями.
Солнце скрылось за тучей, и я вздрогнул. Площадь внезапно подействовала на меня угнетающе. Я впервые заметил, что в городе нет никакой живности, даже бабочек. Я поднял руку, которую положил на скамью, и ощутил острую боль. На скамейке остался кусочек кожи, рядом с которым упала красная капелька крови. Секунды спустя она запузырилась.
— Лучше нам пойти дальше, — сказала Джейн.
Мы встали.
Я случайно наступил на ложку, нагнулся, чтобы поднять ее, — и вскрикнул. Под перпетулитовой поверхностью, словно утопленник подо льдом, лежал мертвец с белым лицом, обращенным ко мне. Рот его был широко открыт, а руки повернуты ладонями вверх. Кости прекрасно просматривались сквозь тонкий слой мягкого материала, и я различил даже рисунок пиджачной ткани — «елочку». Безразличный ко всему органопластоид попросту поглотил человека, как того жирафа на границах Восточного Кармина, как дождевую воду или палые листья. Глядя на призрачные останки под гладкой поверхностью площади, я обнаружил слева от них еще одно тело, лучше переваренное. И еще одно. И еще. Завитки, которые я принял за случайный узор, точно на линолеуме, были скоплением полупереваренных тел, что во множестве лежали под площадью. Перпетулит поглотил кожу, внутренности, кости, зубы, одежду, оставив лишь неперевариваемые части, которые оказались аккуратно сдвинуты в сторону. Отправляясь на перезагрузку, человек мало что брал с собой, но ложку — всегда: так требовала традиция. Здесь были не только ложки, но и пуговицы, пряжки, сапожные гвозди, монеты — все ржаво-красные от гемоглобина.
— Так ночной поезд от Кобальта едет не в Смарагд? — пробормотал я.
— Нет, — сказала Джейн, — он прибывает сюда.
Я обвел взглядом нагромождение ложек. Люди, обвиненные в подстрекательстве, непокорности, плохих манерах или непочтительности, отправленные на перезагрузку обманным путем или вследствие случайности, — все они оказывались здесь. Говорили, будто их перевозят в другой сектор после перевоспитания. Ложь. Жизнь перезагрузочников заканчивалась здесь, исключая немногих, кому удалось сбежать: женщина в зенитной башне, Томас Изумрудный под пурпурным деревом. Неудивительно, что на всех была повседневная одежда.
— Но это же против правил! — воскликнул я, потрясенный не столько убийством, сколько враньем. — Префекты лгали нам. Это против принципов, которые отстаивал Манселл!
— Строго говоря, ты не прав, — заметила Джейн, покачав головой. — Сказано ведь: стремление к гармонии требует жертв от каждого из нас. Не сказано только, каких именно жертв. Тяжелой работы, самоотверженности, выполнения гражданского долга — а порой кое-чего еще. Не уверена, что префекты вообще знают об этом. Это все Главная контора.
Я еще раз поглядел на ложки, и мне в голову пришла мысль.
— Ведь их почтовые коды не присваиваются заново?
— Нет, — подтвердила Джейн. — Вот почему в Коллективе недонаселение.
— Но ведь Прежних было восемьдесят миллионов, а может, и больше! Не говори только, что всех их послали в такие вот места.
Она посмотрела на меня.
— Я не знаю, что случилось с Прежними.
— А апокрифик знает?
— Может, он имеет об этом представление. Но все это его не трогает — часть истории, не более того.
Мы помолчали. Столько всего неведомого, столько всего предстоит открыть! Но пока что мне хотелось лишь задавать вопросы.
— Почему же люди не пробуют сбежать? Почему ты просто ждешь, пока тебя не пожрет перпетулит?
— Если б все было так просто… Поверь мне, Эдди, ты не знаешь и половины этой истории. — Она поглядела в небо, определяя время по солнцу. — Надо уходить. Я не хочу возбудить подозрения, доставив тебя обратно после наступления темноты.
— Но ты можешь это сделать.
— Ты не представляешь, до чего прекрасно ночное небо. Ты можешь видеть звезды — яркие точки света, висящие среди полной черноты.
— Я могу вообразить себе это.
— Нет. Никто не может. И то же самое со светляками, что сверкают в безлунной ночи.
— Светляками?
— Именно. И с луной тоже.
— Я могу ее видеть, хотя и плохо, — возразил я.
— Не саму луну, — объяснила Джейн, — а огни на неосвещенной стороне полумесяца. Ночью видны и другие светящиеся точки — они движутся по небу.
Она улыбнулась мне устало и с облегчением: об этом она не говорила еще никому.
Я направился к Кортленду, который набивал ложками все, что можно: оба рюкзака, карманы, ботинки. В руках у него тоже были две полные пригоршни ложек. Будь у Кортленда такая возможность, он набил бы ими свои уши.
— Что такое? — спросил он.
— Мы уходим.
— Я не против. Если кто-нибудь из вас понесет один рюкзак, плачу двадцать баллов.
Мы сказали, что он сам должен тащить свое неправедно нажитое богатство, и зашагали прочь, оставив площадь за спиной. Хоть мы и отказались быть вьючными животными, Кортленд пребывал в восторге и без конца говорил о своем везении, о том, как осторожно будет он выбрасывать ложки на рынок, чтобы не переполнить его, и о том, что потребуется месяц для сверки выгравированных кодов с регистром — свободны они или нет.
— Не хочу, чтобы префекты задавали мне вопросы, — сказал он, — пусть даже мамочка одна из них.
Кортленд без конца молол языком по пути. Одурманенный жаждой наживы, он вовсе не заметил под своими ногами мертвых перезагрузочников.

Кортленд

1.1.02.01.159: Иерархию следует соблюдать всегда.

По перпетулиту мы зашагали значительно быстрее, но потом достигли места, где он растрескивался. Путь опять стали преграждать непроходимые заросли рододендронов и травянистые кочки. Поклажа сильно мешала Кортленду; вскоре он вспотел и начал пыхтеть, как паровоз. У развилки дорог он немедленно потребовал сделать привал.
— Я собираюсь оставить это здесь, — сообщил он, освобождаясь от всех ложек, кроме тех, что нес в рюкзаках. — Мы можем сказать Смородини, что нам надо вернуться сюда.
— Мы не вернемся сюда, — спокойно сказала Джейн. — Здесь нет ничего ни для кого.
Кортленд рассмеялся:
— Ложек тут столько, что можно разбить цветной сад, не вспоминая о мусоре для переработки. Восточный Кармин станет центром основанного мной ложечного бизнеса. Вы тоже устали — или только я?
Он тяжело присел на покрытую мхом бетонную плиту.
— Никто не должен приходить сюда, — объявила Джейн, садясь на упавшее дерево. — После того как провода заржавели, а зенитные башни перестали использоваться, у перпетулита искусственно вызвали омертвение, чтобы задержать нежеланных гостей. Никто не должен возвращаться из Верхнего Шафрана. Никто никогда не возвращался из него.
— До сегодняшнего дня, — поправил ее Кортленд.
— Да. До сегодняшнего дня. Скажи, Кортленд, когда ты якобы проводил перепись стульев, вчера, в Серой зоне, ты искал что-то конкретное?
— Например?
— Например, неучтенных сверхкомплектных жителей.
Удивление Кортленда было вполне искренним.
— А что, в Восточном Кармине они есть?
— Шестнадцать человек, — с готовностью уточнила Джейн, — и пятеро из них слепы.
— С-слово? — спросил он недоверчиво. — Лишенные зрения? С-слово?
— Госпожа Оливо ослепла двадцать два года назад, — сказала Джейн, глядя на меня. — Страх перед ночью становится бессмысленным.
— Как можно выжить, заболев плесенью разновидности С? — резонно поинтересовался Кортленд. — Я имею в виду, когда зрение слабеет, человека поражает гниль. Это избавляет его от ужаса постоянной темноты.
— Это не ужас, — возразила Джейн, — совсем нет. Кое-кто сделал из ночи барьер, препятствующий передвижениям. Слепые люди, не боящиеся темноты, разрушат эти планы.
— Ночь как барьер? — изумился Кортленд. — Но зачем?
Я посмотрел на Джейн. Мне тоже хотелось знать.
— Перед Явлением существовали тюрьмы — места, где лишенных баллов удерживали против их воли.
— Как это дико и бесчеловечно, — вырвалось у меня.
— Но тюрьмы по-прежнему есть, — продолжила Джейн, — только стены в них сделаны из страха, табу и неизвестности.
— Но почему незрячие не заболевают плесенью? — спросил я. — Не понимаю.
— Они не подхватывают разновидность С по той простой причине, что на чердаках им удобно и безопасно, — ответила Джейн. — На самом деле ни один сверхкомплектник ни разу не заболел плесенью. И это важный факт. Как ты думаешь?
Все. Я наслушался с избытком. Я хотел, чтобы все это остановилось, как остановились мертвые в конце своего пути, ссаженные с ночного поезда. И пусть Главная контора спокойно скармливает беспричинно бунтующих плотоядным деревьям и остаткам древних технологий. С меня было достаточно всего, что случилось за день, за неделю, — достаточно на всю жизнь. Достаточно.
— Нам надо двигаться, — сказал я более повелительным тоном. — Если мы не окажемся в Мрачном Углу за минуту до захода солнца, придется дрожать всю ночь от страха в клетке Фарадея. Кортленд, Джейн, пойдемте.
Джейн не двинулась с места. Кортленд тоже.
— Как-то мне не по себе, — пожаловался он, — и локтей я не чувствую.
Я чувствовал свои локти и не замечал ничего необычного. Посмотрев на ногти Кортленда, я обнаружил, что они выросли на полдюйма. Это могло означать лишь одно.
— Гниль, — спокойно сказал он. В голосе его звучал не ужас, а грусть вкупе с чувством неизбежного. — И никакой проклятой Зеленой комнаты поблизости. Что за гнилая удача. Если уж суждено подохнуть, хочется, по крайней мере, «словить лягушку».
— Нет, нет, нет, — повторял я, обхватив голову руками.
Еще и плесень… только не это!
К моим глазам сами собой подступили слезы, из груди вырвалось рыдание: все вокруг рушилось. Ятевео и перпетулит не убивали никого в Верхнем Шафране — они лишь убирали останки.
— Все так, как я говорила, — тихо произнесла Джейн. — Снаружи все отлично, но за закрытой дверью пылает пожар. Извини, но мы с тобой должны бежать с ножницами в руках, бок о бок. Тебе придется открыть эту дверь и почувствовать жар на своем лице. Может, даже немного обгореть. Рубцовая ткань всегда заживает труднее.
— Плесень — это вообще не болезнь.
Джейн глубоко вздохнула и сжала мою руку.
— Это цвет. Зеленовато-красный. Площадь в Верхнем Шафране сделана из самоокрашивающегося перпетулита.
— Но плесень поражает почти каждого, — медленно произнес я. — А сюда не добирается почти никто.
— Есть список, — грустно сказала Джейн. — Приложение двенадцать. Если у тебя нашелся хоть один симптом из списка, значит, ты поражен плесенью.
Я не сразу понял, о чем она, а когда понял, мне это не понравилось.
— Не суди поспешно, — тут же прибавила она, догадываясь, что пришло мне на ум. — Работа цветоподборщика на девяносто пять процентов состоит из лечения. Они не убийцы. Наверное, когда-то в Приложении двенадцатом приводился список симптомов, которые позволяли человеку войти в Зеленую комнату по его выбору. И в какой-то момент это стало обязательным. Но задай себе вопрос: при многих ли случаях плесени присутствовал твой отец?
— Нет, — подумав, ответил я. — Он всегда гордился, что у него никто не умер от гнили.
— Это хороший признак. Значит, у него есть совесть. Робин Охристый делал все, что мог, лишь бы не говорить никому, что у него плесень. Он жонглировал плановыми цифрами, подделывал записи, даже ставил неправильно диагнозы и давал неверные указания — лишь бы избежать худшего. Когда же и это не срабатывало, он говорил всем, что больной сбежал, и прятал его на чердаке. Он старался изо всех сил, лишь бы ему не устроили взаимный аудит и не проверили все его книги. В какой-то момент в городе прятались двадцать два лишних. Некоторые из них закончили свою жизнь в Зеленой комнате, но по собственному выбору. Семь лет благодаря Охристому в городе не было ни единого случая гнили. Удивительный человек.
— И поэтому его убили?
Джейн пожала плечами.
— Насчет точной причины я не уверена. Знаю лишь, что ночью его выволокли из постели, показали «сладкий сон» и бросили в Зеленую комнату. Он даже не увидел, как они вошли. Ведь дело было ночью.
— А ты их видела?
— Нет. Но я всегда начеку и проверяю всех новоприбывших, когда могу. Меня нелегко напугать, но эти меня пугают. Они пойдут на что угодно, только бы сохранилась Стабильность. На что угодно.
— Отец, возможно, захочет остаться, — сказал я. — У них с госпожой Охристой все серьезно.
— Тогда ему может потребоваться наша помощь. Он должен узнать о лишних.
— И подвергнуть себя опасности?
— Не диагностируя плесень направо и налево, он уже рискует, хотя и не знает об этом.
Я посмотрел на Кортленда, который теперь кашлял почти не переставая. Кожа его приобрела восковой оттенок, уши побелели и сделались ломкими. Он умирал и знал об этом. Я помог ему подняться с бетонной плиты и уложил на мягкую траву, подложив под голову один из его рюкзаков.
— А почему нас это не коснулось? — спросил я.
— Гордини, — тихо ответила Джейн. — На несколько часов мы стали нечувствительны к воздействию любых цветов, полезных и вредных.
— Но Кортленду ты не показала, — упрекнул ее я. — Твое бездействие убило его. Никто не заслуживает такой смерти. Даже он.
Она со вздохом поглядела на меня.
— Ты прав. Но иначе бы он растрезвонил об этом всему городу. Если мы хотим перемен, надо принимать непростые решения. Настало время, когда придется не раз делать тяжелый выбор. Сегодняшний — просто пустяк. Поверь, тебе придется делать вещи намного хуже. На пути к свободе от твоих рук будут страдать невинные.
— Может быть. Но я еще не дошел до этой мысли, — возразил я.
Я достал маленький квадратик — линкольн, отобранный у Люси. Я ожидал, что он мгновенно подействует на меня, — но ничего подобного не произошло. Во всяком случае, со мной. Для Кортленда этот квадратик сейчас был всем: увидев линкольн, он вздохнул с облегчением. Через секунду-другую дыхание его чуть выровнялось, он успокоился. Я не стал убирать карточку, даже когда Кортленд уже достаточно насмотрелся на нее. Он сделался вялым, признался, что это Салли «прикончила Трэвиса», назвал меня мошенником и обманщиком, а потом попросил нас передать Мелани, что она ему по-прежнему нравится и понятно что  здесь не самое главное. Затем он высказался на тему, что Томмо верить нельзя, и потерял сознание. Я поднял ему веки, чтобы усыпляющий цвет продолжал действовать на кору мозга, — и понял, что меня трясет. Я не любил Кортленда, он хотел расправиться со мной; и все же по щекам моим текли слезы. В течение пяти минут на губах его появились серые завитки, из ушей, ноздрей и слезных каналов полезло нечто густое. Я крепко держал веки Кортленда, чтобы он впитывал линкольн, и хотя это было не так приятно, как «сладкий сон», он, по крайней мере, уходил без боли. Через десять минут споры достигли легких, дыхание Кортленда стало тяжелым и наконец прекратилось совсем. Я нажал пальцем на его шею и держал палец так, пока пульс не исчез.
После этого я встал и отошел в сторону — подумать.
— Ты в порядке? — спросила Джейн. — Только не сходи с ума и не бросайся на меня. Здесь это может быть для тебя опасно.
Я сглотнул слюну, подавляя в себе гнев и отвращение, и глубоко вздохнул.
— В порядке, — сообщил я, поворачиваясь к ней. — Можно идти.
— Пока еще нет.
Она взяла Кортленда за руки, я — за ноги, и мы понесли тело в лес, пока не наткнулись на заросли ятевео. Потом Джейн велела мне сделать так, чтобы ступни Кортленда оказались на границе участка, над которым нависали кроны. Мгновенное движение — и дерево закинуло его внутрь себя за пару секунд. Ложки с музыкальным звоном посыпались из рюкзака на землю.
— Я всегда стараюсь, чтобы мои легенды выглядели правдоподобно, — объяснила Джейн, когда мы шли назад. — Не хочу, чтобы меня ловили из-за плохо выполненной домашней работы. Давай поторапливаться, уже поздно.
Мы пошли безопасным путем — по узкой полоске земли между хищных деревьев, ревниво охраняющих свою территорию.
— Ты говорила, что вестник — потерянная страница из пропавшей книги. Что это значит?
— Это было для пущего эффекта. Правда не теряется и не пропадает. Она у нас в голове. — Джейн постучала себя по лбу. — Мы устроены сложнее, чем ты себе представляешь. Вероятно, даже сложнее, чем ты можешь себе представить. В нашей голове есть много всякого, к чему нет доступа — и не будет без правильно подобранной комбинации цветов. Призраки, очистка памяти, перепалки, плесень, линкольн, светло-зеленый, гордини — лишь малая часть этого. Все намного разнообразнее. Намного. Мы лишь окунули пальцы ноги в озеро.
— Как это работает?
Джейн покачала головой.
— Понятия не имею. Но не думаю, что наше общество — первое, которое сделало видимый спектр центром человеческой жизни. До нас было еще одно, лучше нашего. В нем что-то пошло не так, или его сменило другое. Они оставили после себя много всего — не только хроматикологию и плесень, но и целые истории, которые можно узнать, всего лишь подобрав правильную комбинацию цветов.
— Расписанный потолок, — вспомнил я. — В Ржавом Холме.
— Ты лишь частично воспринимал вестника, глядя на фиолетовые цвета. Но роспись осталась незаконченной, и услышать ее голос невозможно. Если ее закончат, мы узнаем о Том, Что Случилось. А может, даже о природе Явления Манселла.
Я поразмыслил несколько мгновений.
— Зейн покупал краски тогда в Гранате?
Джейн кивнула.
— Нам надо было завершить роспись. Чтобы появилась надежда покончить с Главной конторой и хромоцентризмом, нужно знать, как все это началось. Охристый крал карточки, чтобы выменивать их на краски. Зейн ходил с пурпурным кружком, чтобы ему не задавали — даже не думали задавать — лишних вопросов. Я управляла перпетулитом, чтобы он мог перемещаться. Мы даже заезжали в смежные секторы, не желая вызывать подозрений.
— Так это из-за этой росписи все в Ржавом Холме полегли от плесени?
— Да, — негромко ответила она. — Там принялись заканчивать потолок, и рабочим стали что-то говорить вестники. Их сочли призраками, и система заработала, чтобы защитить себя.
Последовало молчание.
— Так вот на что похоже просветление, — тихо сказал я. — Ты говорила, что уютное неведение — самое лучшее для таких, как я.
— Может быть, это все еще справедливо. И вот еще что: прости.
Я остановился. Мы стояли на узкой полоске вне досягаемости двух ятевео средней величины. Однажды у меня уже было такое с Джейн. Сердце мое упало. А я-то думал, мы поладили друг с другом. Я повернулся к ней. Она смотрела на меня виноватым взглядом.
— Есть за что? — спросил я.
— Есть. Прости. Нет, правда, прости.
Она поддела мою ногу своей и умело опрокинула меня. Я приземлился с глухим звуком, затем услышал что-то вроде щелканья хлыста и закричал от боли — одна ветвь обвилась вокруг моей ноги, другая схватила руку. Я почувствовал, как меня поднимают; земля и Джейн стали быстро удаляться. Кажется, она помахала мне рукой.

Путь домой

2.6.23.02.935: Гражданин не может держать в своей комнате домашних животных.

И вот я здесь, вишу вниз головой, схваченный деревом ятевео, и размышляю о событиях последних четырех дней. Как я мог быть настолько глуп, что отверг бесчисленные возможности, позволявшие избежать столь необычной участи?! Как и большинство людей, я не слишком боюсь смерти — но лебеди, перезагрузка, ползучие твари, моя дважды вдовая тетя Берил, чувство неловкости перед окружающими и потери всерьез пугают меня. Потеря отца, потеря Джейн, но прежде всего — потеря возможности исполнить свой потенциальный долг. Не хроматический долг, как вы понимаете, а долг, состоящий в том, чтобы прийти к подлинной правде и справедливости, более глубоким и более могущественным, чем содержащиеся в тысяче книг с правилами. Я испытал просветление и нашел для себя цель, а потом опять ее потерял. Но это была моя цель, пусть и совсем ненадолго.
Начало смеркаться. То был не мрак внутри ятевео, а всеобъемлющий мрак, чернее ночи, только не имеющий конца во времени. Да, это было оно. Если говорить о том, на что похожа смерть, я могу употребить лишь одно слово: бесцветность. Но, как ни странно, не полная. Прошла то ли секунда-другая, то ли вечность — и я увидел перед собой слабый проблеск света. На миг я подумал, что вот оно — перерождение. Возможно, для новой жизни в другом секторе, через много лет после того, как забытый всеми Эдвард Бурый пропал во время поисковой экспедиции в ничто.
Но это оказалось не перерождение. Я был все тем же, прежним, и вываливался из расщелины в пищеварительном вздутии дерева, кашляя и что-то лопоча. Кто-то охватил ртом мой нос и стал высасывать из него жидкость, принудительно прочищая его. Исторгнув вязкое вещество, которое жгло мне горло, я наконец открыл глаза. Первым делом я увидел лицо Джейн, которая озабоченно смотрела на меня. Мы сидели у основания ствола. Джейн держала заточенную картофелечистку, при помощи которой и вскрыла вздутие. Ятевео вяло пыталось протягивать к нам ветви, но никакого вреда не причиняло.
— Тьфу! — воскликнула она, прочищая мне ухо пальцем. — Как ты воняешь!
Меня снова вырвало. Джейн протянула мне свою бутылку с водой.
— Прополощи рот.
Я набрал в рот воды и выплюнул дурно пахнувшую жидкость.
— Как ты? Чуть не умер? — спросила она. — Мне не сразу удалось разрезать вздутие.
Я кивнул.
— Передо мной пронеслась вся моя жизнь. Ну, или четыре последних дня, что то же самое.
Она обняла меня.
— Мне так жаль. Надо было тебе все объяснить. Это часть легенды. И да, я приняла важное решение: я пыталась убить тебя в последний раз.
— Обещаешь?
— Железно. Теперь я могу попытаться спасти тебе жизнь, если представится случай. А если я вдруг снова стану тебе угрожать, разрешаю устроить мне разнос. — Она вновь улыбнулась. — Еще ты можешь называть меня по имени. И обещаю больше тебя не бить. Поцелуй меня.
Мы поцеловались под пятнистой тенью ятевео, покрытые его пищеварительной жидкостью, менее чем в часе ходьбы от самой мрачной тайны Коллектива. Это было — вспоминаю я сейчас — так прекрасно, как я себе это и представлял.
— Я могу не сразу привыкнуть к новой Джейн, — сказал я. — Не уверен, что приветливость тебе идет.
— Это лишь на то время, пока мы вдвоем. Сломал себе что-то?
— По-моему, я на что-то приземлился — на что-то такое, чего дерево не может переварить. Не взглянешь?
Джейн взглянула и расхохоталась.
— Что такое?
— У тебя из левого бедра торчит ложка. Кажется.
— Как смешно. Вытащи ее… А-а-а!
— Извини, так о чем мы говорили?
Мы захихикали, потом прыснули, потом разразились хохотом — неуместным, учитывая обстоятельства, но от этого стало легче.
— И что, надо было обязательно кидать меня дереву? — спросил я.
— Мы только что убили Кортленда, огурчик мой, не какого-нибудь несчастного дельту, который на хрен никому не нужен.
— Как ты меня назвала? Огурчик мой?
Джейн нервно потерла ухо.
— А что?
— Да ничего. Но послушай, оно ведь могло заглотить и тебя.
— Кто я, по-твоему, такая, дурачок? Значит, вот наша история: тебя схватило ятевео, Кортленд, рискуя жизнью, попытался разрезать вздутие и освободить тебя, но дерево схватило его и швырнуло туда же, куда и тебя. Но поскольку жидкость не смягчила его падения, он сломал себе шею. Моментальная гибель.
— А если, например, так: Кортленд умер героем?
— Лучшая ложь, — пояснила Джейн, — та, в которую люди хотят верить.
Мне повезло, что дерево оказалось относительно молодым: колючки его были многочисленны и довольно коротки — в отличие от того, что росло по ту сторону тропинки. Все же нога и рука ныли, а сок ятевео жег мои раны. Я был рад наконец увидеть реку, где я смыл с себя все и потом выжал одежду. После этого начался долгий путь назад, к основанию обрыва и зенитной башне.
Прошло много времени, прежде чем мы снова заговорили друг с другом: каждый погрузился в собственные мысли. Человека сбивает с толку, когда он внезапно вынужден переоценивать все, что знает, пересматривать свой взгляд на мир в свете новых фактов — и когда он понимает, что все, принимавшееся им за правду и справедливость, оказалось лишь изощренным умопостроением. Больше всего мне не давала покоя мысль: от чего страдала моя мать, раз у нее диагностировали плесень? Радовало лишь, что отец не был ее лечащим цветоподборщиком.
— Почему они убивают всех перезагрузочников? — наконец нарушил я молчание. — Почему не перевоспитывать их, как это и утверждается?
Джейн задумалась.
— Мне сперва казалось, что самая хитроумная часть всей системы — это связь между цветом и возможностью приказывать. Правила определяют все стороны нашей жизни, но наша приверженность к спектру делает их для нас разумными и заслуживающими доверия. Но потом я стала считать, что, может быть, все куда проще, что сложность правил и строгость хроматической иерархии — лишь средства, а цель совсем другая.
— Какая же?
— Устойчивость. Сообщество, в котором каждому отведено свое место, каждый знает свое место и непрерывно работает, чтобы не утратить доверия. Если ты хладнокровно определяешь главную цель общества как долговечность — а не справедливое устройство, — то все сводится к простому поиску средств ее достижения. Система не будет ждать, пока кто-нибудь не проявит свою дисгармоничность, — она выявит ее на ранней стадии и из предосторожности пошлет человека на перезагрузку. Если задуматься об этом, устройство ее покажется очень изобретательным.
— Я бы первый приветствовал такое устройство, — сказал я, — если бы не убийства невиновных. Но раз уж мы собираемся рассказать всем правду, Главной конторе придется объясняться. В конце концов, правила действуют для каждого, независимо от цвета или положения. Если ее начальник знает о Верхнем Шафране, он лично несет за это ответственность.
— Почти наверняка. Но у Главной конторы есть много средств защиты: префекты, взаимный аудит, НСЦ — и ночновидцы. Мы должны ступать осторожно и не оставлять следов.
— А у тебя есть план?
— У нас был план. Но без Зейна и Охристого я не знаю, что делать. В понедельник меня ждет перезагрузка, но, вероятно, я при помощи конвейера отправлюсь в один из дальних углов Коллектива — к бандитам или что-нибудь в этом роде.
— За поход в Верхний Шафран вместе со мной тебе полагается семьсот баллов, — сказал я, — но это даст лишь краткую передышку. Отец должен мне тысячу, а Томмо сделал ставку на наше возвращение. Со всем этим мы можем вернуть тебе гражданство.
— Конечно, разумнее было бы остаться в городе, — заметила Джейн.
Мы немного помолчали: день стоял жаркий, мы спешили, а в гору шагать было куда тяжелее.
— Итак, — сказал я, когда мы сделали последний поворот и перед нами показалась зенитная башня, — есть хоть какие-нибудь хорошие новости?
Джейн посмотрела на меня с улыбкой.
— Думаю, ответ заключается в уловке. При некотором обходе правил можно внести в них мелкие изменения. Мы станем использовать правила, чтобы изменить их.
— Нарушение через соблюдение?
Она кивнула.
— Мне нравится такая формулировка.
— Как мы выведем Верхний Шафран из игры? — спросил я. — Ведь это первостепенная задача, правильно?
— Может, и нет. Надо выяснить, какие трудности нас ждут, прежде чем предпринимать что-нибудь.
— Но ведь тысячи людей умрут, если мы не сделаем чего-нибудь!
— А миллионы умрут, если мы потерпим неудачу. Мы не можем позволять себе ошибок, Эдди. Как часто, по-твоему, серая с ночным зрением и потенциальный красный префект, обладающий совестью, сходятся вместе и желают что-то изменить? Если мы будем поступать необдуманно, или поспешно, или не подготовившись как следует, нас просто заставят замолчать. И может пройти несколько сотен лет, пока кто-нибудь снова не выступит против системы. Неосторожные разговоры о призраках привели к гибели тысячи восьмисот человек в Ржавом Холме. Весь Южный Зеленый сектор стал жертвой плесени сто семьдесят шесть лет назад. Как ты полагаешь, из-за чего? Из-за крупного восстания или опрометчиво сказанного слова? О Главной конторе точно известно одно: для нее нет никаких ограничений.
Мы миновали зенитную башню и пошли вверх. Подъем сменился уклоном. Когда тени стали удлиняться, мы дошли до пурпурного дерева. Я шел медленнее, чем обычно, и мы опаздывали. Я лишь надеялся, что Томмо подождет нас.
— Так в чем же твой план? — спросила она.
Я поразмыслил.
— Остаться в Восточном Кармине и стать красным префектом.
Джейн улыбнулась:
— Ты — во власти, я — вне ее, вместе мы можем кое-чему научиться. И выработать план. А в нужный момент нанести удар.
— Значит, жизнь, как обычно, заботится о нас?
— Как обычно. Именно так. Старый хроматический вздор: за темнотой — рассвет.
Я внезапно остановился.
— Что такое, огурчик?
— Есть одно препятствие.
— Большое?
— Размером со слона. Предполагается, что я женюсь на Виолетте.
— Я как раз думала, когда же ты вспомнишь про эту гадость.
— Джейн…
— Да?
— Ты выйдешь за меня?
— Разве вы с Виолеттой не помолвлены?
— Я ни с кем ни о чем не договаривался.
— Твой отец запретит тебе.
— Я так или иначе уговорю его. И потом, смотри: это разозлит де Мальва, как ничто другое.
— Я согласна, — без колебаний ответила она. — Ты сам выберешь время, чтобы объявить об этом.
Мы снова поцеловались. Я испытал теплое, неизъяснимо прекрасное ощущение. И не только от физического действия, но и от беседы — беседы между юношей и девушкой, у которых есть высокие идеалы и великий план. Общие секреты, товарищество, взаимные обязательства — все это было частью моего ощущения. И конечно, поцелуй — в отличие от предыдущего, без привкуса жидкости ятевео. Мы остановились. Джейн стояла с закрытыми глазами.
— Мм, — произнесла она, — как это здорово. Слушай, а почему вчера ты не отправился домой в Нефрит? Я знаю, что из-за Виолетты все планы насчет Констанс рухнули, — но тебе не пришлось бы с риском для жизни идти в Верхний Шафран.
— Это из-за того, что сказал Стаффорд.
— Вот как? — подозрительно спросила она. — А что он сказал?
— Что нельзя упускать шанса завязать роман, при любых обстоятельствах. Думаю, он имел в виду тебя.
— Вот уж эти отцы! — фыркнула она. — И твой тоже сует нос куда не надо?
— Стаффорд — твой отец? Но он ведь С-8?
— Да.
— А ты С-23.
Джейн вздохнула.
— Коды, которые начинаются с С, просто обозначают адрес. Они не наследуются.
— Не знал. Да и не задумывался об этом никогда.
— Не волнуйся, — сказала она, — это свойственно всем хроматикам: не задумываться, если речь идет о серых. И спасибо тебе.
— За что?
— За такое отличное первое свидание. Мне очень понравилось.
— Ко второму свиданию, думаю, мы сокрушим Коллектив, заменив его системой, основанной на справедливости, равенстве и подлинно гармоничном сосуществовании. Что скажешь?
— Дразнилка! — ответила она и шутливо шлепнула меня по плечу.
Оставалось всего полмили до Мрачного Угла. Мы буквально пробежали их. «Форд» стоял там, где его оставили. Солнце уже зависло над вершинами холмов — если ехать быстро, можно было бы добраться до плотин, прежде чем свет совсем погаснет. Все равно придется провести ночь за городом — но хотя бы чуть ближе к нему.
— Наконец-то! — воскликнул Томмо, когда мы подбежали к нему. — Вы хоть знаете, сколько времени? Восемь вечера!
— Спасибо, что ждали.
— Ждали непонятно чего, — откликнулась Виолетта. — Этот болван Киноварный не умеет водить.
— Ты тоже не умеешь.
— Я пурпурная, — высокомерно заявила она. — Я такими вещами не занимаюсь.
Затем она велела Томмо крутить ручку стартера, и после пяти минут бесплодных усилий мотор наконец ожил, закашлявшись. Джейн, не теряя времени, развернулась, и мы понеслись к Восточному Кармину на максимально возможной скорости.

Возвращение в Восточный Кармин

6.6.19.61.247: Грубое коверканье бытовых выражений недопустимо.

Первые десять минут мы ехали в молчании. Джейн сосредоточилась на вождении — надо было доставить нас в город как можно скорее и без происшествий. Я сидел в кузове вместе с Томмо, Виолетта — рядом с Джейн в кабине. Девушки не разговаривали друг с другом. Когда появились мы с Джейн, Томмо сидел в клетке Фарадея, поставленной у дороги, Виолетта — на подножке автомобиля и не смотрела на него. Похоже, она была вне себя от ярости и, несомненно, весь день вымещала свой гнев на Томмо. Нешуточное испытание — пусть Томмо и заслужил его сполна.
К счастью, вечернее небо было безоблачным, что позволяло ехать еще десять — пятнадцать минут после захода солнца. Конечно, Джейн могла бы спокойно довезти нас до дома, но она сказала мне, что ей придется суживать зрачки, а потому она, к сожалению, будет страдать от отсутствия ночного зрения так же, как и мы. Все мы знали, что не поспеем точно к заходу, — вопрос заключался лишь в том, как далеко мы продвинемся. Но был и другой вопрос, который рано или поздно следовало задать, — и наконец его задал Томмо:
— Где Кортленд?
— Его схватило ятевео. На обратном пути.
— Ой… Но ты-то в порядке?
— В полном.
— Ты даже не представляешь, насколько мне от этого легче.
— Ну спасибо, Томмо.
— Ничего личного, — и тут же прибавил, на случай если я неправильно его понял: — Если бы вы оба погибли, я бы потерял кучу денег, которые поставил. А так я хотя бы не останусь в убытке. И знаешь, ты меня очень больно ударил.
— А ты готов был оставить меня умирать в зенитной башне. Ты хоть представляешь себе, что это такое?
— Нет.
— Этот Томмо — продажная тварь, — вмешалась в наш разговор Виолетта. — Если окажусь опять с ним вдвоем, я дам ему яду. И будь что будет.
— А я с радостью выпью его.
Мы мчались по дороге, порой приближаясь на опасное расстояние к обочине — на крутых поворотах Джейн не снижала скорости. Я поглядел на солнце: оно начало заходить за холмы. Повернувшись назад, я поймал взгляд улыбающейся Виолетты, которая закусила губу и попыталась слегка исправить положение.
— Эдвард, милый, — сказала она, — прости меня за все, что случилось утром. Это было воровство самого худшего сорта. Но мы так беспокоились, что ты можешь не вернуться, а городу очень нужно, чтобы династия де Мальва продолжилась. Ты ведь понимаешь, как это важно?
Я хорошенько подумал.
— Я прощу тебя, Виолетта, если ты передашь семьсот баллов, которые тебе полагаются, Джейн Серой.
Она легко согласилась, не глядя на Джейн. Я попросил Томмо быть моим свидетелем, на что он с готовностью пошел.
— Вот умница! — провозгласила Виолетта. — Наш брак теперь точно состоится. Мама и папа будут в восторге.
— Я не женюсь на тебе, Виолетта.
— Я только из вежливости делаю вид, что у тебя есть выбор. — Тон ее стал резче. — На самом деле выбора нет.
— Я мог кому-нибудь дать обещание.
Виолетта коротко рассмеялась.
— Никто в городе не осмелится пойти на это, если известно, что я собираюсь за тебя, — надменно заявила она. — Вот преимущество того, чьим другом хотят быть все.
Настала пауза. Виолетта неотрывно глядела на меня, а я беспечно смотрел в сторону кабины. Потом она нахмурилась, бросила взгляд на Джейн, на меня — и все поняла.
— Нет. Это просто ужасно. Скажи, что ты шутишь.
— Я не шучу, Виолетта.
— Я забираю назад свои семьсот баллов. Киноварный, ты ничего не слышал.
— Нет, слышал, — отозвался он: их с Виолеттой ругань, чтобы там они ни наговорили друг другу, была еще слишком свежа в его памяти.
— Послушай, Бурый, — сказала Виолетта. — Если ты займешься понятно чем  на стороне, я не буду сердиться. На самом деле ты сможешь заниматься этим сколько хочешь. Я даже буду давать тебе каждый раз потраченные тобой два балла.
Она отшатнулась, ожидая удара — в этом явно и заключалось ее намерение, — но Джейн никак не отреагировала, продолжая крутить баранку на извилистой дороге.
— Я собираюсь отныне вести безупречную жизнь, — наконец сказала Джейн ровно, — посвятив ее выполнению гражданского долга и моему мужу.
Виолетта скорчила гримасу.
— Меня тошнит от одной мысли об этом. Джейн Бурая сидит за одним столом с остальными префектами? Ты хоть представляешь себе, насколько это мерзко? Nouveau couleur во всей красе!
Даже Томмо начал беспокоиться.
— Послушай, — обратился он ко мне, — я совсем не против, чтобы ты позлил Виолетту, даже от всей души за. Но ты ведь просто дуришь нас. Ты думаешь, что продешевил, раз Виолетта обманом зачала от тебя? Если так, давай обсудим новую сумму. Можно довести ее до двенадцати штук, но даже для де Мальва есть некий предел.
— Не думай, что я такой же, как ты. Я хочу жениться не на Виолетте, а на Джейн. Я полагаю, что мы имеем право жениться на ком хотим. Это очень просто.
— А что тогда с моей воображаемой брачной лигой? Я так старался, выстраивая комбинации.
— Иди ты подальше со своей брачной лигой, — перебила его Виолетта. — А что с нашим ребенком? Ты будешь спокойно смотреть, как он называет Дуга своим отцом?
— Ты обманула меня. А если ты обо всем разболтаешь, прощай главное префектство де Мальва. Вы сделаетесь серыми, и придется пройти весь путь до прежнего состояния.
Она замолчала, глубоко задумавшись. Я говорил правду. Хотя мы с отцом тоже подверглись бы наказанию, де Мальва в этом случае теряли куда больше.
Солнце зашло за горизонт, когда мы подъехали к первой плотине. Оставалось лишь примерно десять минут достаточно светлого для езды времени. Домой мы не поспевали — во всяком случае, этим вечером. Нам предстояло провести ночь, сгрудившись в кабине, и при этом еще до самого утра выслушивать громкие жалобы Виолетты.
— Эй, — Виолетта внезапно переменила манеру поведения и обратилась к Джейн напрямую, — ты не хочешь стать моим другом? У меня куча друзей. Некоторые даже говорят, больше, чем у любого другого в городе.
— Мне кажется, я могу отлично обойтись без вашей дружбы, Виолетта де Мальва.
— Тогда я выкуплю его у тебя, — нетерпеливо сказала Виолетта. — Сколько ты хочешь?
— Он не продается. Ни за какие деньги.
— Я могу устроить тебе хорошую работу на линолеумной фабрике.
— Я буду женой красного префекта, — холодно ответила Джейн. — Зачем мне там работать?
— Ты хочешь прыгнуть выше головы, — повысила голос Виолетта. — Ты страшно заносчива. Ты считаешь, что нос у тебя лучше, чем у меня?
Джейн повернулась к ней.
— Я не считаю, что нос у меня лучше, чем у тебя. Я знаю, что он лучше. Если бы основой для произвольных внутриколлективных разделений служила форма носа, а не цветовосприятие, я стала бы главным префектом.
— А если бы, — мне захотелось поддержать ее, — это была способность бесчестно манипулировать людьми, им стал бы Томмо.
— Ну а если бы главными префектами становились самые надутые и самодовольные, — вставил Томмо, не желая отставать, — эту должность отдали бы сразу вам обоим.
Дальше мы ехали в молчании. Когда показалась болотистая местность, где утром мы видели фламинго, свет в долине внезапно угас. Джейн замедлила ход, затем остановила машину, и вокруг нас воздвиглась стена непроницаемого мрака. Мы еще могли видеть небо, но ниже вершин холмов все было сплошной мутной темнотой, которая, казалось, пляшет и рябится в глазах, пытающихся отыскать среди нее хоть какие-нибудь очертания. Виолетта выругалась, потом заметила, что ее родители захворают от беспокойства. Но для дальнейшего продвижения требовался искусственный свет. Или, по крайней мере, готовность признать, что мы способны ехать дальше.
— Томмо, — спросил я, — ты, случайно, не вынес лампочку из зенитной башни?
— Я получил пинок в ребра, — раздался из темноты мрачный голос. — И думал совсем о другом.
Наступила пауза.
— Надо спеть, — сказала Виолетта.
— Если ты запоешь, я пойду на ощупь, — возразил ей Томмо.
И они стали препираться.
— Смородини дал мне три фальшфейера, — сказал я, порывшись в сумке. — Каждый горит пять минут. Мы можем доехать до ближайшей к городу плотины — оттуда нас уже можно видеть. Они, конечно, следят за нашим прибытием, а потому будут знать, что с нами все в порядке. Кто за то, чтобы попытаться?
Виолетта высказалась в том смысле, что нам нужно оставаться на месте, а при помощи фальшфейеров отпугивать призраков, бандитов и ночных кусающих животных. Джейн стояла за продвижение вперед, а Томмо было все равно. Я посчитал, что мы с Джейн составляем большинство, на ощупь прошел к переднему бамперу, устроился на нем и зажег первый фальшфейер. При его слабом свете — видно было меньше чем на двадцать футов вперед — мы тронулись. Езда получилась медленной, и к тому времени, как я зажег второй, мы достигли разрушенного моста. Я начал думать, что идея была так себе. Догорел второй, а конца водохранилища все еще не наблюдалось. Когда я зажег третий — и последний, — атмосфера внутри «форда» уже стала мучительно напряженной.
Третьему фальшфейеру оставалось около минуты, когда я заметил вдали крохотную белую точку — огонек. Сперва мне показалось, что это фонарь, — но как мог фонарь располагаться на таком расстоянии от города? Мы подъехали ближе, и оказалось, что это тоже фальшфейер — точнее, большой магниевый факел. Он распространял мигающий белый свет на сотни ярдов вокруг себя с неровным шипением, испуская столб плотного белого дыма. Факелы использовались экономно — только для спасения в ночи ценного члена сообщества: например, Виолетты или Кортленда.
Мой фальшфейер погас как раз тогда, когда мы подкатили к факелу, но и этому последнему жить оставалось недолго. Мы направились к следующему факелу, потом к следующему — и так подъехали к воротам из брусьев, а затем мимо линолеумной фабрики к главному фонарю, где нас ожидали префекты и большинство горожан. Раздались вздохи облегчения, радостные крики. Потом все заметили, что с нами нет Кортленда.

Воскресное утро

2.6.02.13.057: Каждый гражданин обязан проходить тест Исихары, когда ему исполняется двадцать лет.

Когда я проснулся, солнце стояло высоко. Я лежал в постели, думая о префектах: они расспрашивали нас, пока не настала пора тушить огни. Мой подробный отчет о нецелесообразности извлечения цветного мусора в Восточном Шафране был встречен с досадой и разочарованием, но без удивления. К моему большому облегчению, все члены Совета проявили единодушие: если такое предприятие сочли нецелесообразным, когда в изобилии имелись пикапы и трактора, то сейчас в этом тем более не было смысла.
Виолетте и в меньшей степени Томмо устроили суровый разнос за то, что они рисковали не исполнить своего гражданского долга, ввязавшись в столь безрассудную авантюру. Никто из них не обмолвился о планировавшемся надувательстве. По крайней мере, об этом — если не о чем-то еще — они договорились. Затем нас стали расспрашивать о кончине Кортленда. Известие о ней вызвало потрясение, чуть позже перешедшее в печаль, а еще немного погодя его сменили своего рода смирение с неизбежным и скорбь, смешанная с гордостью за то, что он расстался со своей жизнью ради спасения моей. Я поблагодарил госпожу Гуммигут — глаза у нас обоих были полны слез, — и Банти Горчичную назначили заместителем желтого префекта.
Я хотел было встать, но затем понял, что у меня нет ни работы, ни заданий, и поэтому остался лежать, припоминая события прошедшего дня. Мне надо было не раз и не два поговорить с Джейн, чтобы все прояснить, — но для чего еще служит медовый месяц? Я улыбнулся.
Раздался стук в дверь, потом в нее просунулась голова отца. Мы еще не говорили с ним наедине и, следовательно, не успели обсудить его сговор с де Мальва насчет потомства.
— Извини, что я продал твоего… э-э-э… отпрыска де Мальва, — сказал он, глядя в окно, — но я и правда не думал, что ты вернешься.
— Мне удалось прорваться, — ответил я, стараясь быть честным, насколько возможно. — Есть другие заботы, посерьезнее де Мальва.
— Ты прав, — согласился он. — Может быть, сейчас не лучшее время объявлять об этом, но я остаюсь здесь на постоянной основе. Буду продолжать дело Робина Охристого.
— То есть не допускать случаев плесени?
— Так долго, как только смогу.
Я чуть не открыл ему то, что узнал, но решил все же сделать это в другой день. Нужно было посвящать его в наши планы постепенно.
— Еще я собираюсь жениться на госпоже Охристой, — добавил он. — Она согласна, но я хочу твердо знать, что с твоей стороны не будет никаких выходок.
Слегка эксцентричная госпожа Охристая в качестве матери — это был далеко не худший вариант. А Люси не помешал бы брат в Совете, чтобы она могла спокойно заниматься своими колебаниями.
— Отличная идея, папа. Я всегда мечтал о сестре. Но имей в виду: Томмо хочет на ней жениться.
— Томмо — мой зять? Манселл упаси! И слышать не хочу!
Мы оба рассмеялись.
— Послушай, Эдди, — продолжил отец, посерьезнев, — де Мальва неистовствует по поводу того, что ты предпочел серую его дочери. Дэзи он еще перенес бы кое-как, но Джейн — это оскорбление для него. Десять штук, полученных за тебя, — это, конечно, важно, но если я не использую право вето, то тем самым твердо встану на твою сторону в этом споре. А мне нужна поддержка Совета, если я хочу быть успешным цветоподборщиком.
— Я люблю ее, папа, — ответил я после долгого молчания, — люблю с того момента, когда впервые увидел ее нос. Она станет Бурой и твоей невесткой, она будет жить с нами. Тебе придется к этому привыкнуть. Но главное, горожанам нужно понять, что такое может произойти и произойдет. Нужно показать кукиш всему хроматическому улучшению: человек обязан жить, как велит ему сердце, — везде и всегда. Но я не надеюсь, что ты поймешь. Сначала цвет, потом любовь.
— Строго говоря, не всегда, — сказал он и протянул мне потрепанную балльную книгу в красной обложке.
Я ощутил мягкое прикосновение обложки, затем пролистал книжку: моя мать набрала немало баллов за хорошую общественную работу — куда больше, чем от нее требовалось. Мать честно служила Коллективу — чтобы тот от нее избавился, как только, согласно правилам, она сделалась бесполезной. Я задрожал от гнева.
— Эдди, посмотри на последнюю страницу.
Я сделал, как просил отец, — и узнал почтовый код матери и ее почерк. Там стояла, кроме того, официальная печать в подтверждение того, что мужу передавались ее баллы и, что важнее, ее положение в обществе согласно цветовосприятию.
— Некоторые из нас порой совершают поступки, в которых раскаиваются, а потом стараются загладить вину, как могут, — тихо произнес он, когда я прочел и понял, что это означает. — Мы с тобой не такие уж разные, хотя по справедливости должны сильно отличаться друг от друга.
— Ты навсегда останешься моим отцом, — сказал я, отдавая ему книжку.
— И я не стану запрещать твой брак. И всегда буду присматривать за тобой.
Мы долго смотрели друг на друга. Я совсем не знал, что сказать. Я всегда считал, что цветовосприятие у матери было высоким, но это оказалось не так: оно составляло всего 23,4 %. Если прибавить к этому отцовские 50,23 %, не составляло труда сообразить, что мое более чем 70-процентное восприятие было куплено: я был зачат за деньги от другого мужчины. Возможно, как большинство людей. Возможно, система работала именно так. Отец женился вовсе не для того, чтобы семейство Бурых покраснело, а из куда более возвышенных соображений; таких же, как и у меня.
— Так от кого же меня зачали? — спросил я наконец.
Отец бросил на меня долгий взгляд и тихо сказал:
— Есть вопросы, на которые нелегко ответить. — Он сверился с часами. — Самое начало десятого. Через полчаса ты должен стоять у ратуши в полной готовности, надлежащим образом одетый. Я наберу тебе ванну.
У ратуши я встретил Томмо и Дуга, которые разговаривали. До того как нас впустят и заставят ждать в приемной, оставалось еще десять минут. Обычно те, кому показывали цветовые пятна, приходили пораньше и болтали с родственниками, друзьями или горожанами, проходившими тест годом ранее. Здесь были также Виолетта, Дэзи и Имогена, которая выглядела очаровательно и сильно нервничала. Она и Северус уже договорились обо всем с цветчиком и собирались сбежать на поезде в этот же день. Из десяти человек семеро уже были помолвлены, с некоторыми это случилось десять лет назад или даже больше. Воображаемая брачная лига Томмо была чем-то вроде шутки, но сам принцип оставался незыблемым. В день прохождения теста Исихары решалась дальнейшая жизнь человека. Облегчение — для тех, кому не слишком хотелось принимать решения; проклятие — для тех, кому этого хотелось.
Виолетта беседовала со своими родными. Завидев меня, она тут же отвернулась.
— Нервничаешь? — спросил отец.
— Немного. А у тебя сколько времени это заняло?
— Около двадцати минут. Три-четыре минуты на то, чтобы выявить преобладающее цветовосприятие, затем определение границ наблюдаемого спектра. Тебе показывают много карточек — надо убедиться, что ты говоришь правду. И ты никогда не знаешь, говоря о наблюдаемых тобой пятнах, хорошо это или плохо.
Подошел Дуг.
— Извини. Тебе снова придется взять в жены Виолетту, — сказал я. — Я готов помочь тебе чем могу, кроме женитьбы на ней.
Он добродушно пожал плечами.
— Так всегда и предполагалось. Мои переживания по этому поводу давно закончились.
— Слышали новость? — подкатился к нам Томмо. — Северус с Имогеной собираются сбежать на поезде в пятнадцать сорок три. А что касается брака, — обратился он к Дугу, — требуй от де Мальвы не меньше трех штук. Если не случится неожиданностей, Виолетта, считай, у тебя в кармане.
— Не меньше трех штук? — переспросил Дуг дрожащим голосом. — Я не могу потребовать так много!
— Поверь мне, — Томмо положил ему руку на плечо, — де Мальва готов отдать эти деньги, лишь бы его дочь в понедельник вечером оказалась в номере «Зеленого дракона» для новобрачных. Я договорюсь с ним от твоего имени, если хочешь. Мне нужны баллы после небольшой неудачи с Эдди.
— Договоришься? Буду очень благодарен, — сказал Дуг и пошел прочь — поговорить со своими родными.
Я остался наедине с Томмо. Мы молчали. Я собирался стать префектом и нуждался в поддержке Томмо. Возможно, он никогда не узнает, что я замышляю, но его способность к подлым трюкам могла пригодиться.
— Как твои ребра?
— Ты сломал два.
— Прости.
— И ты меня прости за то, что я запер тебя там, в башне. Это все Кортленд.
— Я знаю.
Мы пожали друг другу руки с неловкой улыбкой. Дружба еще не восстановилась — но обещала, со временем.
— Доброе утро.
Я обернулся и увидел Джейн в самой парадной одежде, какая полагалась серым. Волосы ее были заплетены в косу и украшены дикими цветами. Она выглядела восхитительно, просто лучилась от радости. Рядом были ее родители, улыбавшиеся точно сумасшедшие. Я обменялся рукопожатием со Стаффордом и был представлен матери Джейн — маленькой, жизнерадостной женщине с одним ухом.
— Приятно познакомиться с вами, — сказал я.
— Прошу прощения? — откликнулась она, прикладывая согнутую лодочкой ладонь к недостающему уху, чтобы тут же рассмеяться над собственной шуткой.
— Мама, не позорь меня! — взмолилась Джейн.
— Извините, что не попросил сперва у вас руки вашей дочери, — сказал я, — но мы признались друг другу в непростых обстоятельствах.
Ударил колокол.
— Вам пора, — сказала мать Джейн, поцеловав нас обоих. — Удачи.
Мы прошли к Зал собраний. Смородини вторично ударил в колокол. Мы вошли в приемную перед Залом заседаний Совета и сели. Смородини прочел нам краткие наставления касательно протокола, затем велел расслабиться и не тревожиться. В конце своей речи он отпустил шутку, неудачную и несмешную, — но мы рассмеялись, чтобы снять напряжение. Однако глаза каждого из нас были устремлены на дверь Зала Совета. Вы входили туда юношей — и через двадцать минут выходили взрослым человеком. Более того: вам позволялось покинуть зал через выход, предназначенный для префектов: почти что честь.

Тест Исихары

6.3.01.01.225: Результаты теста Исихары являются окончательными и не могут быть пересмотрены, а сам тест не может сдаваться повторно.

Ровно в десять в зал запустили первого испытуемого — им была Виолетта, которая упругим шагом направилась к цветчику. Мы все сидели тихо под пристальным взглядом Смородини. Через двадцать минут настала очередь Дуга. Он поклонился всем нам, прежде чем исчезнуть за дверью. Спустя полчаса вызвали Джейн. Входя в зал, она поймала мой взгляд и ответила полуулыбкой. Мы взяли с собой книги, но не читали их, а большей частью просто сидели, уставившись куда-то в пространство, и менялись местами каждые двадцать минут: тот, кому предстояло зайти, неизменно сидел у самой двери.
— Эдвард Бурый?
— Да?
— Можешь войти.
Я встал и вошел в Зал Совета, аккуратно закрыв за собой дверь. В зале были двое: мой несостоявшийся тесть и цветчик, одетый в длинные одеяния, совсем бесцветные, — зато они застегивались на множество пуговиц, шедших от шеи до пят, и сверкали в широком столбе солнечного света, что спускался из люка в потолке.
— Привет, Эдди, — дружески поздоровался цветчик. — Возьми стул. Балльная книжка при тебе? Я знаю, что тебя уже проверяли, но мне надо взглянуть еще раз.
Я протянул ему книжку. Убедившись, что я тот, за кого себя выдаю, он устроился поудобнее и прочистил горло.
— Все очень просто, — объяснил он. — Тебе нужно лишь сказать, что ты видишь на картинках.
На пюпитре передо мной лежала большая книга. Де Мальва встал с правой стороны от меня, чтобы перелистывать страницы. По знаку цветчика он открыл книгу. Я увидел множество серых пятен, размером от точки до диаметра карандаша. Между них затесалось несколько цветных пятен, образовывавших картинку.
— Что ты видишь?
— Лебедя.
— А что у него в клюве?
— Ничего.
— Совершенно верно. Господин де Мальва, на страницу семь, пожалуйста.
На этой странице пятен было больше, но вместо лебедя оказалось число.
— Двадцать девять, — сказал я.
— Хорошо, — одобрил цветчик. — Страница восемнадцать.
Здесь были очертания скачущей козы, потом волнистая линия, потом ничего, потом еще одно число. После каждого ответа цветчик справлялся со своей таблицей, выставлял оценку и называл де Мальве номер очередной страницы. Так продолжалось пятнадцать минут. Затем мне показали страницу без всяких чисел и изображений — только масса разноокрашенных пятен. Я уже готов был признаться, что не вижу ничего, когда в голове моей всплыло число 16. Сознание мое не воспринимало цвета, подсознание же подсказало: «16».
— Гм! — Цветчик в первый раз хоть как-то выразил свое мнение. — Страница двести четыре.
И снова я не увидел ничего, но почувствовал, что здесь изображена лошадь.
— Лошадь.
— Совершенно верно.
Так мы прошлись еще по двадцати картинкам: где-то я воспринимал изображение, где-то нет. Но я уже понимал, что дело почти сделано. Цветчик стал вести себя непринужденнее. Наконец, после трех страниц, на которых я не увидел ничего, он выставил еще одну оценку, сделал запись в моей балльной книжке и встал.
— Добро пожаловать в Коллектив, господин Бурый, — сказал он, пожимая мне руку. — Вы многое можете сделать для него, вам предстоит выполнять свой долг. Делайте это мудро, честно и согласно правилам. И помните: разъединенные, мы все же всегда будем вместе.
Я быстро повернулся и вышел из зала на улицу, на солнце, испытывая громадное облегчение. Отец уже ждал меня, а чуть подальше, на ограде цветного сада, сидела Джейн.
— Ну? — спросил отец.
Сердце мое отчаянно билось. Я открыл книжку дрожащими руками.
— Восемьдесят шесть и семь десятых процента красного, — сообщил я. — Синего и желтого почти нет.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Он снова обнял меня и сказал, что Джейн хочет поговорить со мной. Я пошел к ней, чувствуя на своем лице что-то вроде глупой ухмылки. Если я сам не отложу вступление в должность префекта, меня приведут к присяге, как только я по традиции постучусь в дверь Зала Совета. Мы с Джейн можем начать исполнять задуманное — может быть, даже отправиться в Смарагд на поиск фактов в университете и так далее. Но, шагая к Джейн, я понял, что она отнюдь не отвечает мне улыбкой. Даже наоборот.
— Проблемы? — спросил я, садясь рядом с ней.
— Только личного свойства. На наш великий план это не повлияет. Дело в том, что… ну, у меня оказалось двенадцать процентов желтого.
Я рассмеялся: двенадцать процентов, всего на два процента выше минимального порога! Это ничего не меняло, разве что могло служить источником для шуток, учитывая крайнюю нелюбовь Джейн к желтым.
— Ты больше не серая, а как минимум бледно-желтая. Банти уже подрядила тебя шпионить за кем-нибудь?
— Эдди, — ее серьезный вид мне совсем не нравился, — это еще не все. Я на четырнадцать процентов синяя.
Мой смех тут же оборвался.
— Еще что-нибудь есть?
— Больше ничего.
— Нет! — крикнул я так громко, что люди неподалеку от нас посмотрели в мою сторону, сопроводив взгляды неодобрительными восклицаниями. Если кто-то повышал голос, значит, он не умел контролировать себя. — Нет, нет, нет!
— Слушай, — Джейн взяла меня за руку, — может, это и к лучшему. Великий план ведь никуда не девается.
— К лучшему?! Как это? Ты зеленая. У нас взаимодополняющие цвета. Мы не можем пожениться, мы даже говорить друг с другом не должны. И теперь ничто не мешает моему отцу настоять на нашем с Виолеттой браке!
— Эдди, держи себя в руках. Я понимаю, как это тяжело. Но есть вещи, которые важнее твоей или моей судьбы. Великий план никуда не девается. Да или нет?
Я ничего не ответил — просто уставился в землю, обхватив голову руками, соображая, какая взятка потребуется, чтобы прибавить несколько пунктов к оценке, выставленной Джейн. Но даже если и прибавят, что с того? Тест Исихары нельзя было повторить. Все прошло безупречно, цветчик был выше всех похвал — можно сказать, непогрешимым. Я заглянул в глаза Джейн, полные слез. Самое смешное, что, если бы я женился на Виолетте, мы с Джейн больше не были бы взаимодополняющими и могли свободно разговаривать. Если бы де Мальва и Виолетта захотели поставить нас на место самым жестоким образом, они не придумали бы ничего лучше.
— Ладно, — сказал я. — Великий план никуда не девается. Кто знает, может, в этом смысле мне даже лучше породниться с де Мальва. Сначала дело, потом любовь.
— Я всегда могу убить Виолетту. Это будет выглядеть как несчастный случай.
— Не надо так шутить.
— Извини.
Я хотел было поцеловать ее, но за нами наблюдали, а дружеские отношения между представителями взаимодополняющих цветов карались штрафом и вообще находились под суровым запретом. Мне надо было сохранить свое положение в обществе, и у нас имелся совместный план. У нас было общее будущее — просто мы не могли быть женаты. По крайней мере, друг на друге.
— Тебе пора идти, — прошептала она. — Не запирай окно сегодня вечером.
— Ты придешь?
— Нет, это ты выйдешь. Настало время познакомить тебя кое с кем.
Я еле заметно кивнул, прочистил горло и встал.
— Благодарю вас, госпожа…
— Мятлик.
— Благодарю вас, госпожа Мятлик, — сказал я громко: возле нас уже собралась небольшая толпа зевак, желавших узнать, чем все закончится между Эдвардом и Джейн. — Вы освобождаете меня отданного вам обещания?
— Освобождаю, — официальным тоном ответила Джейн, — и думаю, что это в ваших же интересах.
Мы коротко поклонились друг другу и пожали руки. Я быстро пошел прочь. Тут меня схватила госпожа Гуммигут и бесцеремонно утащила в сторону.
— Думаешь, я не знаю, что ты убил его? — прошипела она, с ненавистью глядя на меня. — Я отомщу. Не тебе, а этой дурочке серой.
— Она зеленая.
— В этом городе она всегда будет серой. И я найду доказательства, даже если мне придется самой отправиться в Верхний Шафран.
— Да пожалуйста, — сказал я, — но вы ошибаетесь: Кортленд погиб, пытаясь спасти меня.
— Вот тут твои выдумки и рушатся. Я знаю своего сына. Он не пошевелил бы пальцем, чтобы спасти тебя.
То был очень сильный довод: мы о нем не подумали. В будущем нам с Джейн следовало лгать убедительней.
— Ты мне отвратителен, — добавила Салли Гуммигут. — Я положу жизнь на то, чтобы уничтожить тебя.
— Взаимно, — заверил я ее, наклоняясь ближе. — Я изо всех сил буду настаивать на расследовании смерти Трэвиса. Не обсудить ли нам на завтрашнем Совете, когда и как Пенелопе присудили код?
Она заморгала, поджала губы и, не сказав больше ничего, зашагала прочь. Удивительно, но я легко выдержал ее натиск, даже не вспотел от страха. «Быть префектом — в этом есть своя прелесть», — подумал я.
Я протиснулся сквозь толпу к отцу.
— Ладно, — сказал я ему, — сделаем так, как ты хочешь.

Семейство де Мальва

5.6.12.03.026: Билеты на предъявителя не могут быть оспорены или аннулированы.

У Виолетты оказалось 28 % красного и 64 % синего — достаточно, чтобы со временем стать главным префектом. Она была счастлива, когда мой отец сообщил ей обо всех переменах, и моментально рассталась с Дугом — к его большому облегчению. Виолетта была хорошо воспитана — настолько, чтобы не напоминать о нашем с Джейн злоключении. Мы сидели бок о бок на диване в гостиной де Мальва. У них было двое слуг, три Тициана, и ни капли синтетического пурпура во всем доме. В конце концов, они знали толк в хороших манерах и поэтому считали неприличным кичиться свои цветом.
Мой отец болтал с госпожой де Мальва — как и ее дочь, она испытала облегчение и радость, узнав о перемене обстоятельств.
— Еще чаю? — предложила Виолетта.
— Нет, спасибо.
Открылась дверь, и вошел де Мальва. Я сразу понял, что он подкупил цветчика: на лице главного префекта блуждала слабая улыбка, как у того, кто только что обнаружил у себя выигрышный туз.
— Итак, — обратился он к отцу, — насколько я понимаю, дела идут не так, как ожидалось?
Отец объяснил де Мальве, что ввиду «непредвиденного случая» его сын — то есть я — снова свободен, и спросил, не согласится ли тот снова отдать дочь за меня.
— За ту же цену? — спросил де Мальва.
— Да, — ответил отец.
— Нет, — ответил я.
— Кажется, ваш сын почувствовал вкус власти, — заметил главный префект. — Это неприятное качество, которое не следует поощрять.
— Я хочу работать в НСЦ, — сказал я, — но мне нужно, чтобы вы подписали мое заявление.
— Невозможно, — сердито отрезал де Мальва. — Смородини — очень плохой сортировщик красных предметов, хуже у нас еще не было. А раз мы не можем рассчитывать на Верхний Шафран, вы нужны нам, чтобы появилась хотя бы надежда на выполнение плана по цветным предметам.
— Что, если я сделаю Восточный Кармин ложечной столицей Коллектива?
— Мы не можем делать ложки, — резко возразил он. — Это запрещено.
— Но если обойти правила? Представляете, как такая уловка обогатит город?
Де Мальва уставился на меня. Нравился я главному префекту или нет, но я теперь был взрослым — а с 86 % восприятия и почти равным ему.
— Продолжай.
Я показал ему предмет, вонзившийся мне в бок, когда меня схватило ятевео. То была не совсем ложка — но и не вилка: ложкоподобный мелкий черпачок с тремя зубцами, как у вилки. Я протянул его де Мальве. Тот принялся внимательно разглядывать прибор.
— Я бы назвал это ловилкой, — добавил я.
— До чего изобретательно, — заметила Виолетта: она стремилась с самого начала сделать наш брак прочным, основанным на взаимной поддержке. — Как ты придумал такое замечательное название?
— Оно выгравировано на обратной стороне.
— О-о.
Де Мальва вертел предмет в руках. Он слегка заржавел там, где был погружен в толщу дерева, но, в общем, сохранился прилично.
— На линолеумной фабрике достаточно мощностей, чтобы поставить их на поток, — сказал я. — На следующий год мы подключимся к цветопроводу, а через три года примем у себя ярмарку увеселений.
Главный префект кивнул, соглашаясь со своими мыслями.
— Думаю, вы правы. В случае согласия остальных префектов мы выпустим пробную партию, чтобы эксперты проверили ее на соответствие правилам. Если это пройдет, я подпишу ваше заявление в НСЦ.
Вопрос с браком был должным образом улажен. Предполагалось, что я поцелую Виолетту при всех, но я не стал, что вызвало лишь небольшую заминку. Все же я оставался слишком желанной добычей, пусть весь брак и был всего лишь сделкой. Под конец встречи было решено, что церемония состоится на следующий день, в десять утра, а медовый месяц — скажем так, неделю — мы проведем в Королевском Пурпуре, причем поездку оплатят де Мальва. Кроме того, мне предстояло расстаться с фамилией Бурый, однако ее отдавали нашему отпрыску в качестве второго имени. Оставалось уладить еще всякие затруднения, но теперь уже мелкие. Или, по крайней мере, такими они казались по сравнению с моей женитьбой на Виолетте.

Жертвы

1.1.01.01008: От всех граждан требуются жертвы во имя сообщества.

Через полчаса я брел к станции — попрощаться с Имогеной и Северусом. Смородини и де Мальва впопыхах перерыли все правила, желая им помешать, но ничего не нашли. Имогена с Северусом заправили постели, выстирали белье и даже доделали все домашние задания. Берти Маджента кипел от гнева — и не только потому, что он терял Имогену и даже не смог «попробовать» ее. Он, похоже, отдал свой билет «на хранение», а отец велел, чтобы он выбирался оттуда, как знает.
Фанданго тоже был в ярости. Напротив купе, которое занимали влюбленные, собралась небольшая толпа — и те, кто пришел пожелать им удачи, и те, кто хотел выразить возмущение. Я подошел к цветчику и пожелал ему счастливого пути.
— Я слышал, де Мальва согласился допустить тебя до экзамена в НСЦ. Поздравляю.
— Вы говорили, что изобретательность в НСЦ приветствуется.
— Это так. Я не занимаюсь обучением, но подозреваю, что мы еще встретимся. В моем представлении НСЦ — это дружная семья. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я так и не нашел второго сообщника Охристого. Ты ведь сообщишь мне, если узнаешь что-нибудь?
— Непременно.
— Хорошо. Хочешь совета, Эдвард?
— Приму с благодарностью.
— Порой люди завязают в идеологических дебрях, и напрасно. Надо подождать, пока не откроется единственный, истинный свет.
Он произнес эти слова подчеркнуто резко. По коже у меня побежали мурашки. Он мог подозревать, что между мной и Джейн что-то происходит, он мог прощупывать меня. Я немедленно насторожился.
— Не уверен, что хорошо понимаю вас.
— Позволь привести кое-какие цифры. Триста лет назад ежегодно перезагрузке подвергались более десяти тысяч человек. В прошлом году их было пятьсот шестьдесят пять. В ближайшие триста лет их число может свестись к нулю. Понимаешь?
Конечно, я понимал. Он демонстрировал мне всю мощь системы. Я не мог даже показать ему, что понял все правильно.
— Да, ваше цветейшество, — ответил я. — Это говорит о том, что Манселл во всем был прав… может быть, единственное исключение — это ложки.
Я рассмеялся, и цветчик вместе со мной.
— Да, — сказал он, — ложки.
Он кивнул на купе Имогены и Северуса.
— Прелестная пара.
— Счастливая пара.
— Я велел им садиться на ночной поезд, который едет в Смарагд, — сказал он, пригвоздив меня к перрону стальным взглядом. — Он удобнее.
Сердце мое чуть не остановилось.
— Но… это же поезд для перезагрузочников. — Я старался говорить насколько мог обычным голосом. — Разве не проще было порекомендовать им смарагдский экспресс?
Цветчик поглядел на меня ничего не выражавшим — внешне — взглядом.
— Я отправил телеграмму с инструкциями, чтобы их встретили и препроводили в Смарагд. Никакого риска. У тебя есть возражения против этого плана, Эдвард?
Мне показалось, что на губах его играет торжествующая улыбка. Он загнал меня в ловушку — и знал это. Если я ничего не скажу, Имогена с Северусом отправятся в Верхний Шафран. Если я стану возражать, он поймет, что я все знаю. Со мной и Джейн расправятся раньше, чем мы начнем действовать.
Глубоко вздохнув, я припомнил слова Джейн: «На пути к свободе будут страдать невинные, и от твоих рук». Я взял верх над Салли Гуммигут и де Мальвой, я сделался членом Совета и даже получил шанс проникнуть в известную своей закрытостью НСЦ. Более того: перед нами с Джейн открывалась единственная в своем роде возможность — узнать всю правду и покончить с Коллективом. Что было важнее — это или судьба Северуса и Имогены?
— Они могут сесть на какой угодно поезд, — ответил я. — Я просто рад, что они уезжают отсюда.
И улыбнулся. Этой улыбкой я обрекал на смерть двух человек. Двух ни в чем не повинных человек. Двух влюбленных. Но этой же улыбкой я, вероятно, спасал тысячи людей. Я закладывал основу для нашей с Джейн деятельности. Мы должны были победить — хотя бы ради Северуса с Имогеной и всех тех, чьи ложки остались в Верхнем Шафране.
Цветчик, казалось, был разочарован. Он-то думал, что подловил меня.
— Прекрасно, — сказал он бесцветным голосом. — До свидания, господин Бурый. Мы еще встретимся, в этом я точно уверен.
Я ответил, что буду ждать этого дня, но он уже думал о другом. Раздался свисток, я пожелал ему счастливого пути. Поезд тронулся, покидая Восточный Кармин.
Он увозил с собой частичку меня.

Благодарности

Я глубоко признателен издательствам «Ходдер» и «Пингвин» за то, что они предоставили мне возможность поработать над этой книгой, не свойственной для меня: изложить все это на бумаге оказалось труднее, чем я предполагал. Я надеюсь и верю, что запоздалое окончание этого труда не поставит под удар наши прочные отношения. Я хотел бы поблагодарить в особенности Кэролин Мэйз и Джейми Ходдер-Уильямс (Великобритания), а также Молли Стерн и Клэр Ферраро (США) за терпение, советы и неизменную веру в мои способности. Приношу также благодарность многим способным маркетологам и рекламным агентам по обе стороны Атлантики, а кроме того, Брюсу Гиффордсу и Иэну Пэйтену за безукоризненно выполненную работу по исправлению моих многочисленных ошибок, орфографических и грамматических.
Я также должен выразить большую признательность Тифу Ленису и Люку Дженклоу из литературного агентства «Дженклоу и Несбит» за поддержку и постоянные хлопоты, Доту Винсенту и Ребекке Фолленд — за работу по увеличению числа моих иностранных читателей. Не могу не поблагодарить также Эрика Симоноффа, который многие годы представлял мои интересы в США и без которого меня не читали бы так активно, как сейчас, по ту сторону океана.
Хотелось бы, сверх того, выразить благодарность Мэри Ффорде за помощь столь разнообразную, что перечислить все нет возможности: от поиска материалов до литературной правки, а также за то, что я мог спокойно спать, пока у Табиты резались зубы. Благодарю также Мэтта Макдоннела за неоценимые рассказы, позволившие представить себе жизнь страдающего цветовой слепотой, Майка Прингла — за «проигрывание» шутки, Тома, Чарли и Коризанду — за множество важных обсуждений. Не могу не вспомнить своих ближайших родственников — Мэдди, Рози, Джорди, Алекса, Табиту, маму, Кресса, Мэгги и Стюарта — просто потому, что они были рядом. И наконец, выражаю признательность Милли, неизменно верившей в меня: ее всегдашняя готовность к прогулкам позволила мне сохранить форму.

Джаспер Ффорде, июль 2009